Он поджег курения в специальной урне в салоне и принес стол и блюдо с печеньем. Может быть, это и есть секрет его притягательной силы — оловянное блюдо со сладостями на столике для спиритических сеансов? Предельная простота и предельная замысловатость… не портрет ли это всей нашей родины в миниатюре? Что за странный запах в комнате — словно овечий сыр, замоченный в уксусе… Вот оно что — на подлокотнике кресла висели шерстяные носки старца Григория Ефимовича. Он взял их двумя пальцами и вынес, открыв окно, чтобы немного проветрить. Неисправим. Под ногтями — чернозем, а навозом несет так, как будто он и родился с этим запахом. И ведь моется часто — голые дамы, на седьмом небе от счастья, часами намыливают его в бане за углом, постанывают, повизгивают, а он только щиплет их за все, до чего дотянется, и приговаривает: «Давай пока за жопку ущипну, а там, глядишь, и до устрички доберемся». И ведь добирается, думал Николай Дмитриевич, ставя самовар, находит своим безошибочным чутьем устричку, хоть там и семь нижних юбок надето.
Он поставил на сервировочный стол чашки, рюмки и баночку с пикулями.[17] В дверь вновь позвонили. Он, быстро глянув в зеркало, поправил пробор и пошел открывать. С дрожью в коленях отпер замок, но и это были не они.
— Могу ли я попросить аудиенции у святого старца, если, конечно, не побеспокою? Меня охрана уже проверяла там, внизу, я им показал бумагу из министерства.
Мелкий чиновник из провинции. За тридевять земель добирался до Петербурга ради этой аудиенции. Попросить Распутина замолвить словечко. Важнейший проект — выращивание бройлеров в какой-нибудь дыре, какой и имя-то выговорить невозможно. Ясное дело — армейские поставки. Лапша и куриный суп. Гениальный ход. Разбогатеть хочет. Милый мой, что такое богатство? Все бы отдал, чтобы стать таким же смертным, как и ты…
— Подождите здесь, — сказал он вслух. — Посмотрю, что могу для вас сделать.
Распутин стоял полуголый у большого напольного зеркала и натирал бороду льняным маслом.
— Гони в шею. Пусть к Рождеству придет.
Он вернулся, отослал чиновника и запер дверь. Это никогда не кончится — бесконечный поток нищих, юродивых, авантюристов и изнемогающих женщин. Он не раз видел, как тот или иной посетитель совал Григорию в карман конверт с тысячерублевыми ассигнациями и медовым голосом просил походатайствовать перед министром внутренних дел или еще каким-нибудь министром. Но конверт этот вручался первому же попавшемуся нищему, клянчившему кусок хлеба: «На тебе, вот, пять тыщ! Купи себе дачу, что ли!»
Он вернулся в гостиную, закрыл окно и задернул драпри. Из гардеробной послышалось шевеление. Он приоткрыл дверь и заглянул. К еде даже не притрагивались. Доктор по-прежнему спал; если бы не храпел, его и не различить — куча тряпья на матрасе… Даже и представить себе трудно — полный телесный распад. Пустые глаза, единственный свет в них — свет забвения, память — за столько-то лет! — угасла… не совсем ли? И все равно, он был единственной его надеждой.
— Доктор, — прошептал он. — Вы меня слышите? Вы спите? Вы помните что-нибудь? Знаете ли вы, где мы с вами находимся?
В ответ раздалось бульканье, вроде того, что случается, когда последняя вода уходит из ванной в канализацию. Он спал уже несколько недель. Может быть, и надежды-то уже нет? Интересно, собирается ли Распутин рассказать о нем царю?
— С чего бы, Коля?
Он вздрогнул и захлопнул дверь. За спиной его стоял Григорий.
— С чего бы я стал царю рассказывать? Это наше с тобой дело, зачем государю знать? Себя-то в порядок приведи. Ливрею надень, ох, грехи наши… Ты бы хоть постарался слугой-то выглядеть… Они уж вот-вот будут. Инкогнито явятся, только один сопровождающий.
Распутин улыбнулся. Опять. Опять он прочитал его мысли, словно по бумаге. Впрочем, читать по бумаге он как раз и не умел. Надо все время быть настороже. В последнее время он даже разработал систему защиты, стараясь перемежать самые интимные свои мысли с бредовыми идеями, безумными сравнениями, нелепыми озарениями, пустым перебором понятий и предметов, так что получалась совершенно бессвязная путаница. Григорий даже воскликнул как-то раз: «Да прекрати ты, Христа ради, Коля, у меня голова болит от этой чуши!» Бедный Григорий… Участь Сивиллы. Не думаю, чтобы это было легко. Но он все равно любит блеснуть своими талантами. Едут, бывало, на автомобиле, а он вдруг: «Сто к одному, что за углом валяется пьяный мужик в красной шерстяной шапке!» И ни разу не ошибся. Сворачивают за угол — все так и есть. Пьяный. В красной шапке. И Распутин довольно похохатывает…
Колокола за окном прозвонили семь, и он запер дверь в гардеробную.
— Забудь про доктора пока, — сказал Григорий. — Одень передник, когда будешь подавать. Они уже здесь. И князь Юсупов с ними.
