Но царь-то, надо отдать ему должное, держится. «Только против австрийцев. Не надо дразнить старину Вилли». — «Так не выйдет». — «Почему это не выйдет?» — «Вы же сами понимаете, ваше императорское величество, с нашей огромной армией, с нашими необозримыми границами, с нашим транспортом… будет хаос, каких свет не видывал. Только тотальная мобилизация!»
Господи Боже мой, надо быть идиотом, чтобы не сообразить, что теперь и немцам, и австрийцам просто ничего другого не оставалось, как сделать то же самое! И все это в тридцатипятиградусную жару… Открой атлас, ткни пальцем в любую страну и спроси — как? Сил нет, скажут, и у нас все молоко скисло. Люди словно обезумели. Сотни тысяч, невиданные толпы падают на колени, стоит царю появиться на балконе. За Отечество! За веру и царя! Никогда он не был так популярен. Весь континент сошел с ума. Ликуют в Вене, ликуют в Париже, ликуют в Берлине: народные празднества, да и только. Люди садятся в поезда и, ликуя, добровольно направляются в мясорубку. Война кончится через месяц, сказал Николай Николаевич. Крестный ход в Казанском соборе. На Бранденбург! И что получилось? Людендорф тут же натянул ему нос в мазурских болотах. Только и остается, что столоверчение…
В дверь позвонили. Он пошел открыть. Эта была женщина, он помнил ее в лицо — она уже присутствовала на одном из знаменитых распутинских ужинов.
— Мне нужно поговорить с отцом Григорием, это очень важно.
Слава Богу, пока еще не они. Он никак не мог сообразить, как же следует вести себя с помазанниками Божьими. На колени пасть? Посыпать голову пеплом? Петь «Боже, царя храни» в ми-мажоре?
— Не слышишь, что ли? Мне нужен отец Григорий.
Узнал он ее, узнал. Катенька Репина, дочка фельдмаршала. Доктор застонал в гардеробной. Катенька наморщила нос, так что пудра посыпалась, и спросила:
— У вас что, кошка заболела?
— Лучше вам подождать, сударыня, пока я доложу.
Он постучал в спальню Григория.
— Катя Репина, говорит, очень важно.
— Выпроводи ее, — раздался веселый голос, — Христа ради, под любым предлогом выпроводи, они же с минуту на минуту… Стол принес?
Дверь открылась, и появился Распутин, сопровождаемый, словно невидимой тенью, слабым запахом навоза и лука. В глубине комнаты виднелась огромная кровать, циклопический любовный корабль, на борту которого перебывала едва ли не вся женская половина аристократического Петербурга. Вот он, этот странный человек с глазами святого и сумасшедшего, человек, ставший образцом для многих поколений самозванных гуру и пророков, в пародийных крестьянских одеждах, высоких нечищеных сапогах и мешковатых портках, в вышитой домотканой рубахе с пятнами от варенья, желе, ванильного соуса, муссов, морошковых пудингов, creme caramelle[16] и сотен других лакомств, поглощаемых им с ребячьим восторгом и жадностью голодного каторжника.
— Катя Репина? Скажи, чтоб завтра приходила ужинать, — он доверительно подмигнул Коле. — Это она, Коля, завтра не ко мне, к тебе придет. Очень, очень, доложу я тебе, голубчик… очень и очень. Что скажешь? Любовь, Коленька, — Божий дар. Это чтобы мы при жизни прочувствовали, каково оно там, в раю.
Но Николай уже не слышал этой жизнерадостной тирады, он направлялся в прихожую.
— Григорий Ефимович просит вас завтра отужинать.
— Он не понимает, что ли, мне надо поговорить с ним сейчас?
— Добро пожаловать завтра, милостивая государыня.
Она начала плакать и размахивать руками. Он мягко, но решительно вытолкал ее на лестницу и закрыл дверь.
