Он был вдовцом. Но каждые июль и август он пересекал Альпы на шесть недель, чтобы навестить свою замужнюю дочь. Он назвал мне ее имя. Это была известная аристократическая фамилия. У нее был замок в Богемии, я полагаю. Это было все, что мне удалось установить по поводу его национальности. Довольно странно, но свое имя он так никогда и не назвал. Возможно, он считал, что я видел его в списке постояльцев. По правде сказать, я никогда в него не заглядывал. В любом случае он был образцовым европейцем, говорил на четырех языках и обладал изрядным состоянием. Состоянием не слишком большим, что было очевидно и соответственно. Полагаю, огромное богатство было для него чем-то неуместным, эксцентричным и в целом – вульгарным. Также было очевидно, что состояние заработано не им. Чтобы сколотить состояние, нужна некоторая жесткость. Да и темперамент нужен соответствующий. Он был слишком добродушен для борьбы. Свое имение он упомянул лишь мимоходом, в связи со своим застарелым ревматизмом. Задержавшись однажды по неосторожности севернее Альп до середины сентября, он слег на три месяца в этом одиноком загородном поместье с одним слугой и семейной парой смотрителей, которые за ним ухаживали. Граф пояснил, что не держал в этом имении штат прислуги, необходимый для нормальной жизни. Он заскочил туда всего на пару дней, чтобы пообщаться с земельным агентом. Тогда он дал себе обещание не проявлять такого безрассудства. Впредь с первых недель сентября его можно будет застать только на берегах любимого залива.
Путешествуя, порой встречаешь таких одиночек, чье единственное занятие – ожидание неизбежного. Смерти и женитьбы привели их к уединению. Сложно обвинить их в стремлении сделать это ожидание приятным, насколько это возможно. Как он заметил: «В моем возрасте свобода от физической боли весьма важный фактор».
Но не нужно думать, что это был занудный ипохондрик. Граф был слишком хорошо воспитан, чтобы быть кому-то в тягость. Он отлично примечал в людях их маленькие слабости, но делал это без злорадства. Его общество после ужина было легким, приятным и умиротворяющим. Три вечера мы провели вместе. Затем мне пришлось отправиться из Неаполя в Таормину, чтобы присмотреть за серьезно заболевшим другом. Не имея других занятий, Граф пошел проводить меня на вокзал. Я был слегка расстроен, а его праздность частенько принимала довольно милые формы. Но он отнюдь не был бездеятельным.
Он шел вдоль поезда, заглядывая в купе, чтобы найти мне местечко поудобнее. Потом остался побеседовать со мной с перрона. Граф заявил, что начнет скучать по мне уже сегодня вечером. Поэтому он намеревается пойти в городской сад – Villa Nazionale – слушать выступление оркестра, наслаждаться отличной музыкой и разглядывать сливки общества. Как обычно ожидается море народу.
Эта картинка как будто стоит у меня перед глазами: его обращенное ко мне лицо с дружеской улыбкой под пышными усами и добрые усталые глаза. Когда поезд тронулся, он обратился ко мне на двух языках, сначала по-французски, пожелав: «Bon voyage», а затем на своем отличном английском, по обыкновению акцентируя каждое слово, произнес, желая развеять мое беспокойство: «Все – еще – будет – хорошо!»
Я вернулся в Неаполь через десять дней, как только мой друг уверенно пошел на поправку. Не скажу, что я много думал о Графе во время моего отсутствия, но, входя в ресторан отеля, я надеялся увидеть его на привычном месте. Я предполагал, что он мог вернуться в Сорренто к своему пианино, книгам и рыбалке. Он приятельствовал со многими рыбаками и частенько удил с ними. Но среди множества других я разглядел его седую голову и даже издали заметил, что с ним что-то не так. Вместо того чтобы сидеть прямо, разглядывая окружающих с вежливым любопытством, он склонился над тарелкой. Некоторое время я стоял напротив него, пока он не поднял на меня глаза. Взгляд его был немного диковат. Конечно, если такое слово можно употребить в отношении его безупречной облика.
– Ах, мой друг! Это вы? – приветствовал он меня. – Надеюсь, все в порядке?
Граф проявил учтивость, поинтересовавшись здоровьем моего друга. Он и всегда был любезен, той любезностью, что присуща людям по-настоящему благородным. Но в этот раз это стоило ему усилий. Попытки продолжить общий разговор ни к чему не привели. Возможно, Граф был просто не в духе. Но прежде чем я смог сформулировать вопрос, он пробормотал:
– Вы застали меня сильно опечаленным.
– Очень сожалею, – сказал я, – надеюсь, с близкими все в порядке?
– Спасибо, что спросили. Но дело в другом. Слава богу, трагических новостей нет. – И он замер и даже, казалось, затаил дыхание. Затем, подавшись немного вперед, он странным тоном, выдающим сильное душевное смятение, сделал признание: – Дело в том, что я попал, как бы это сказать, в отвратительную историю.
