– Довольно длинный. Возможно, стилет, а может, кухонный нож. Лезвие длинное и узкое. Оно блестело. И глаза его блестели. И зубы тоже. Я их видел. Вид у него был абсолютно свирепый. Я подумал: «Если я его ударю, он меня убьет». Как я мог с ним сражаться? У него нож, а я безоружен. Мне ведь около семидесяти, знаете ли, а он молодой мужчина. Мне показалось даже, что я узнал его – мой угрюмый сосед по столику. Но не могу утверждать наверняка – ведь таких, как он, здесь очень много.
Весь трагизм момента отразился на лице Графа. Вероятно, он был просто физически парализован от неожиданности. Мозг его, однако, работал необычайно живо, перебирая все возможности подать сигнал тревоги. Среди прочих возникла идея отчаянными криками позвать на помощь. Но он не сделал этого по причине, которая дала мне прекрасную возможность оценить его самообладание. Ничего ведь не мешает нападавшему также позвать на помощь – промелькнуло у него в голове.
– Молодой человек мог мгновенно отбросить нож и заявить, что нападавшим был я. Почему бы и нет? Он мог сказать, что это я на него напал. Так ведь? Мое слово – против его! Он ведь мог заявить что угодно, выдвинуть самые нелепые обвинения. Откуда мне знать? Судя по одежде, он был не рядовой грабитель, а рангом повыше. Что б я сказал в свое оправдание? Он был местный – я иностранец. Конечно, у меня с собой был паспорт и возможность обратиться к консулу, но быть арестованным и доставленным в полицейский участок ночью, как преступник? Нет уж, увольте!
Он содрогнулся. Это было в его стиле – страшиться скандалов больше, чем самой смерти. Действительно, принимая во внимание некоторую нетрадиционность неаполитанских нравов, все это может показаться чертовски подозрительной историей. Граф был не дурак. Его вера в спокойное респектабельное существование была в корне подорвана, теперь, думал Граф, он ни от чего не застрахован. При этом его посетила мысль: вдруг этот юноша всего лишь буйнопомешанный?
В этой фразе я разглядел первый намек на то, в каком свете Граф предпочел бы видеть это приключение. При всей избыточной деликатности его чувств, он считал, что выходки душевнобольного не могут уязвить достоинства джентльмена. Увы, но Графу пришлось отказаться от такой утешительной интерпретации событий. Далее он пустился в описание того, как нападавший закатывал сверкающие глаза и скрежетал белыми зубами. Оркестр перешел на торжественное анданте, и рев тромбонов сопровождался нарочито ритмичными ударами большого барабана.
– Ну, и что же вы сделали? – воскликнул я.
– Совершенно ничего, – ответил Граф, – просто стоял, опустив руки. Я спокойно сказал ему, что не стану поднимать шум. Он рыкнул как пес, а затем сказал обычным тоном: «Портмоне…»
– Ну, и естественно, – продолжил Граф и с этого момента перешел на пантомиму. Не отрывая от меня взгляда, он повторил все движения: опустил руку в нагрудный карман, достал портмоне и протянул его грабителю. Но молодой человек, не опуская нож, даже к нему не прикоснулся. Он велел Графу вынуть деньги, взял их свободной рукой, после чего распорядился положить портмоне обратно в нагрудный карман. Все это происходило под сладкие трели флейт и кларнетов, им гулко вторили взволнованные гобои. Затем «молодой человек», как продолжал называть его Граф, произнес: «Здесь слишком мало».
– Там действительно было не много, всего 340 или 360 лир, – продолжал Граф, – как вы понимаете, я оставил большую часть денег в отеле. Я сказал, что это все, что у меня есть при себе. Он нетерпеливо кивнул: «Часы…»
Граф изобразил, как отстегнул и протянул ему часы. Но незадолго до этого Граф сдал свой ценный золотой хронометр мастеру на чистку. В тот вечер на нем были пятидесятифранковые Waterbury на кожаном ремешке, которые он обычно брал с собой на рыбалку. Оценив стоимость этой добычи, франтоватый грабитель пренебрежительно отмахнулся и цыкнул вот так: «Тц-ц, а-а». Пока Граф убирал отвергнутые часы в карман, грабитель, для убедительности сильнее надавив на нож, потребовал: «Кольца…»
– Одно из колец, – продолжал Граф, – было подарено мне женой много лет назад, другое кольцо – с печаткой – принадлежало еще моему отцу, и я ответил: «Нет! Их вы не получите!»
Здесь Граф воспроизвел жест, сопровождавший его отказ: он сцепил ладони вместе и прижал их к груди. Кротость этого жеста умиляла. «Этого вы не получите», – твердо повторил он и закрыл глаза, ни секунды не сомневаясь, – здесь, преодолевая смущение, я вынужден повторить вульгарное слово, вырвавшееся у Графа, – что будет выпотрошен одним движением этого длинного острого лезвия, хищно уткнувшегося в его солнечное сплетение – место, где в людях скрывается чувство тоски.
Оркестр продолжал изливать чарующие волны мелодий.
