«Да, не станем, – сказала она безразличным тоном, хорошо скрывавшим ее облегчение – а возможно, и разочарование. И после паузы добавила: – Пусть это будет смешная история».
«Что ж… – помедлил он. – Пожалуй. В каком-то смысле. Но это будет смех сквозь слезы. Это будет человеческая история; а комедия или трагедия – это как посмотреть, ты же знаешь. В ней не будет лишнего шума. Пушки будут молчать – как молчат телескопы по всей земле».
«Ах, так, значит, пушки там есть! Интересно где?»
«На борту. Ты же помнишь, что в том мире, о котором мы говорим, свои моря. И еще в том мире шла война. До чего же глупое занятие! И все ужасно всерьез. Война бушевала на суше и на море, под водой, в воздухе и даже под землей. И многие молодые люди на этой войне, сойдясь в караульных или кают-компаниях, говаривали друг другу – прости за грубое слово – они говорили: „Идиотская война, но лучше уж такая, чем никакой вовсе“. Звучит легкомысленно, не правда ли?»
Из глубины дивана донесся нервный, раздраженный вздох, а он продолжил без паузы.
«И все же есть в этой легкомысленности нечто большее. За ней скрывается мудрость. Все кажется легкомысленным или комичным лишь на первый взгляд. Тот мир был не слишком благоразумным, но было в нем место и практической сметке. Правда, предприимчивость эту проявляли в основном те, кто сохранял нейтралитет, и за их работой на себя или на свое государство приходилось следить. Следить, напрягая острый ум и зоркий глаз. А глаза там нужны и вправду очень зоркие, уверяю тебя».
«Могу себе представить», – прошептала она с пониманием.
«Ты можешь представить себе все что угодно, – рассудительно произнес он. – Внутри тебя целый мир. Но вернемся к нашему Капитану, который, разумеется, командовал неким кораблем. Мои рассказы хоть и о службе (как ты давеча отметила), но в технические детали я никогда не вдаюсь. Просто отмечу, что когда-то это был щегольской корабль – бездна изящества, элегантности и роскоши. Да, было время! Теперь он был подобен красотке, которая обрядилась в мешковину и заткнула за пояс пистолеты. Но корабль был легкий, маневренный и все еще вполне себе ничего».
«Так считал Капитан?» – донесся голос с тахты.
«Да. Его часто отправляли патрулировать береговые линии и высматривать – все, что получится высмотреть. Не более того. Иногда ему давали какие-то ориентировочные сведения, иногда нет. На самом деле разницы не было. Толку от этих сведений было не больше, чем если бы ты попыталась точно указать положение облака или предугадать намерения неуловимого фантома, возникающего то там, то здесь.
Это было в начале войны. На первых порах капитана удивляло, что облик вод никак не изменился. Их знакомое выражение не стало ни дружелюбнее, ни враждебнее. В погожие дни солнечные лучи все так же искрились в синеве; вдали, то там, то здесь, в воздухе мирно поднимались струйки дыма, и невозможно было поверить, что из любой точки знакомого чистого горизонта может нагрянуть опасность.
Да, в это трудно поверить, пока в один прекрасный день ты не видишь корабль – не твой, это как раз не так эффектно, – другой военный корабль, который внезапно взрывается и с тихим плеском уходит под воду быстрее, чем до тебя доходит, что на самом деле произошло.
И вот тогда у тебя не остается сомнений. Впредь ты будешь выходить на службу, чтобы смотреть и видеть – все, что сумеешь высмотреть, и жить с ощущением, что однажды погибнешь от того, что не смог разглядеть.
Тут позавидуешь солдатам, которые на исходе дня утирают с лиц пот и кровь и пересчитывают поверженных друзей, озирая разоренные поля и растерзанную землю, которая страдает и кровоточит вместе с ними.
Правда, позавидуешь. Предельной жестокости – отведанной на вкус первобытной страсти – безжалостной честности нанесенного удара – прямоте вызова и однозначности ответа. А вот в море ничего этого не было, оно будто делало вид, что с миром все в порядке».
Она перебила его, слегка взволнованно.
«О да. Прямота – честность – страсть – три столпа твоей веры. Мне ли не знать!»
«Подумать только! Разве мы не одной веры? – с тревогой спросил он и, не рассчитывая на ответ, тут же продолжил: – Вот что чувствовал Капитан. Ночь расстелилась над морем и, скрыв то, что походило на лицемерие старого друга, принесла облегчение. Ночь делает слепым по правде – бывает, свет дня возненавидишь, как саму ложь. Ночью легче. Ночью Капитан мог наконец-то отпустить свои мысли – я не скажу тебе, куда именно. Куда-то, где нет другого выбора, кроме истины и смерти. А туман, хоть и ослеплял, но облегчения не приносил. Туман обманчив, его тусклое свечение невыносимо. Он внушает тебе, что там точно что-то есть.
В один мерзкий хмурый день корабль шел под парами вдоль опасного скалистого берега, черного, резко очерченного, будто нарисованного тушью по серой бумаге. В этот момент старший помощник обратился к Капитану. Ему показалось, будто он увидел что-то за бортом, со стороны, противоположной берегу. Что-то вроде обломка корабля.
– Но здесь вроде не должно быть обломков, сэр, – заметил он.
