– Да, – ответил Капитан, – последние уничтоженные подлодками корабли затонули значительно западнее. Но кто знает. Могли быть и другие, о которых не сообщали и которых никто не видел. Раз – и пошел ко дну вместе со всей командой.
Так все и началось. Корабль изменил курс, чтобы подойти поближе и рассмотреть объект, насколько это возможно. Поближе, но не вплотную, потому что соприкасаться с неопознанными дрейфующими объектами не рекомендуется. Поближе, но не останавливаясь, даже не сбавляя скорость, поскольку стоять на месте пусть даже одну минуту в те времена было крайне неосмотрительно. Сразу оговорюсь, что объект сам по себе не представлял опасности. Незачем его описывать. Он мог быть не более примечателен, чем, скажем, какая-нибудь бочка. Но это был сигнал.
Длинная носовая волна подтянула объект чуть ближе, словно давая возможность рассмотреть его повнимательнее, после чего корабль, вернувшись на курс, безразлично повернулся к нему кормой, в то время как на палубе двадцать пар глаз пристально смотрели во все стороны, пытаясь хоть что-то разглядеть.
Капитан и старший помощник со знанием дела обсудили увиденное. Для них объект свидетельствовал не столько о предприимчивости некой нейтральной стороны, сколько о ее активной деятельности. Деятельность эта нередко состояла в снабжении подводных лодок, находившихся в море. Таково было общее мнение в отсутствие прямых доказательств. Но сама сложившаяся в начале войны ситуация указывала на это. Объект, который они обнаружили, осмотрели и оставили с кажущимся безразличием, не оставлял сомнений в том, что неподалеку происходит нечто подобное.
Сам по себе объект был более чем подозрительный. Но то, что его бросили на виду, вызывало еще большие подозрения. Был ли здесь какой-то сложный и коварный умысел? Однако пускаться в долгие измышления на этот счет было без толку.
Наконец офицеры сошлись на том, что, скорее всего, имела место внештатная ситуация, вероятно, осложненная непредвиденными обстоятельствами. К примеру, необходимостью немедленно скрыться, что-нибудь в этом духе.
Они обменивались короткими вескими фразами, которые прерывали долгое напряженное молчание. И все это время они неустанно осматривали горизонт с доведенной до автоматизма бдительностью. Младший из собеседников мрачно подытожил:
– Что ж, это улика. Вот что это такое. Доказательство того, в чем мы и так не сомневались. Причем неопровержимое.
– И много же нам от него пользы, – возразил Капитан. – Союзники далеко, подлодка черт ее знает где с торпедами наизготове, а благородные нейтралы утекают на восток, с враньем наизготове!
Тон Капитана заставил старпома ухмыльнуться. Понятно было, что нейтралам даже не придется особо врать. Это такие типы, что если не схватить их с поличным, чувствуют себя довольно уверенно. Еще и погогочут, с них станется. Этот наверняка посмеивался. Очень может быть, он не первый раз в деле и плевать хотел на оставленные улики. Тут как: чем больше играешь, тем смелее ставки и больше выигрыш.
И он снова слегка ухмыльнулся. Но его капитан не терпел коварства и равнодушия жестоких соучастников убийства, которые оскверняли сам источник человеческих чувств и благородных побуждений; искажали представления, на которых зиждутся понятия о жизни и смерти. Он страдал…»
Голос с тахты прервал рассказчика.
«Как мне это знакомо!»
Он слегка подался вперед.
«Да. Мне тоже. В любви и на войне все должно быть предельно ясно. Ясно как день, ведь и то и другое – служение идеалу, который так легко, так ужасно легко предать ради Победы. – Он помолчал и продолжил: – Я не уверен, что Капитан так углублялся в собственные чувства. Однако они мучали его – разочарование наводило на него тоску. Иногда он даже чувствовал себя дураком. Человек многогранен. Но времени для раздумий у Капитана не было: с юго-запада к его кораблю приближалась стена тумана. Огромные клубы пара летели по верху и обвивали трубу и мачты, которые словно начали таять. А затем и вовсе исчезли.
Судно встало, звуки стихли, туман завис и, сгустившись, стал будто осязаем в своей удивительной немой неподвижности. Вахтенные потеряли друг друга из виду. Шаги стали бесшумными; редкие голоса, нечеткие и обезличенные, глохли в толще тумана. Слепая белая неподвижность овладела миром.
Казалось, это надолго. Это вовсе не значит, что туман повсюду был одинаково густым. Время от времени он вдруг таинственным образом начинал редеть, и сквозь него члены экипажа могли разглядеть более или менее призрачный силуэт своего корабля. Даже очертания мрачного берега несколько раз всплывали перед их взорами в колеблющейся матовой пелене необъятного белого облака, прильнувшего к водной глади.
Во время таких прояснений корабль осторожно подошел ближе к берегу. Какой толк оставаться в открытом море, когда вокруг не видно ни зги? Офицеры на борту знали каждый уголок побережья по маршруту патрулирования. Решили, что гораздо лучше будет укрыться в знакомой бухточке. Места там было немного, как раз, чтобы встать на якорь. Там они переждут, пока туман не рассеется.
