Мы никогда особенно не «ладили». Пожалуй, я был даже менее понятен и симпатичен Конраду, чем он мне. Полагаю, он считал меня обывателем, недалеким и слишком англичанином. Он не верил, что я могу всерьез воспринимать социальные и политические вопросы, всегда старался копнуть под самые основы моей личности, раскрыть мои воображаемые обсессии и понять, что я представляю из себя на самом деле. <…> Помню, как однажды мы лежали на пляже в Сэндгейте, смотрели на море и беседовали. Он спросил, как бы я описал ту лодку, что стоит, плывет, танцует или трепыхается на воде? Я ответил, что в девятнадцати случаях из двадцати лодке досталась бы самая обычная фраза. Чего-то более выразительного она удостоилась бы, только если б имела какую-то важность, и тогда эта фраза зависела бы от угла зрения, при котором лодка приобретает значение. Но тот факт, что лодка может быть просто лодкой, в корне расходился с его чрезмерно чувственным восприятием. Он желал запечатлеть ее с достоверностью собственного зрительного образа. Я же хотел видеть ее только через отношения с чем-то еще – с историей или фабулой.
В моем доме Конрад познакомился с Шоу, и тот завел разговор в привычной для него фривольной манере. «Знаете ли, дорогой коллега, ваши книги никуда не годятся», – говорил он, отстаивая я уж и забыл какой из своих шоувианских аргументов, и далее в том же духе. Я вышел из комнаты и вдруг обнаружил, что Конрад идет за мной по пятам. Бледнее полотна, он быстро проговорил: «Этот человек хочет меня оскорбить?» Соблазн сказать «да» и стать секундантом на дуэли был очень велик, но я преодолел его. «Это юмор», – сказал я и вывел Конрада в сад освежиться. Слово «юмор» всегда ставило Конрада в тупик. С этой чисто английской хитростью он так и не научился управляться.
