Что касается моей трезвости в море, то она должным образом подтверждена собственноручной подписью нескольких достойных и занимавших в свое время заметное положение капитанов. Мне снова слышится вежливый шепот: «Ну, морская трезвость – дело само собой разумеющееся». Вообще нет. Ничего подобного. Когда речь идет о присуждении степеней, для такой августейшей академической организации, как Морское управление Торговой палаты, нет ничего само собой разумеющегося. По утвержденным еще первым Законом о торговом мореплавании правилам само слово «трезвый» должно быть написано черным по белому, в противном случае целый ворох, куча или даже года самых горячих похвал ничем вам не помогут и двери экзаменационных аудиторий не раскроются перед вами, как бы вы о том ни умоляли. Самый фанатичный приверженец сдержанности не показался бы вам столь безжалостным и непоколебимым в своей правоте, как Морское управление Торговой палаты. Поскольку на протяжении своей жизни я встречался лицом к лицу со всеми экзаменаторами Лондонского портового управления своего поколения, в степени и постоянстве моей воздержанности сомнений быть не может. Трое из них принимали экзамены по судовождению, и в ходе морской карьеры мне посчастливилось попасть в руки каждому. Первый из них – высокий худощавый мужчина с совершенно седой головой и усами, с благообразной интеллигентностью в облике, держался спокойно и доброжелательно, но, вынужден заключить, что его, должно быть, что-то неприятно поразило в моей наружности. Положив ногу на ногу и сомкнув старческие тонкие кисти рук поверх колен, мягким голосом он задал первый простенький вопрос, а затем еще один и еще… Это продолжалось часами. Часами! Будь я неизвестным микробом, способным нанести Торговому флоту непоправимый ущерб, вряд ли бы меня подвергли столь тщательному, как под микроскопом, изучению. Приободренный его обманчивой благосклонностью, поначалу я отвечал весьма бойко. Но в какой-то момент я ощутил, как закипает мой мозг. Лишенный всяких эмоций процесс все продолжался, а меня не покидало чувство, что прошли уже столетия, а мы даже не перешли к основной части. Тогда я по-настоящему испугался. Я не боялся провалить экзамен; такой исход даже не рассматривался. Опасения мои были куда более серьезными и странными. «Этот древний старик, – объятый ужасом говорил я себе, – уже так близок к могиле, что потерял счет времени. Этот экзамен он оценивает с точки зрения вечности. У него-то все в полном порядке. Он свою дистанцию пробежал. Но когда я выйду из этой комнаты в мир людей, меня никто не узнает, у меня уже не будет друзей, даже хозяйка меня не вспомнит, если после этого бесконечного экзамена я найду дорогу на свою съемную квартиру». Эта фраза может показаться художественным преувеличением, но это ложное впечатление. Пока я обдумывал ответы, в голову приходили самые диковинные мысли, не связанные не то что с судовождением, с реальным миром вообще. С уверенностью могу утверждать, что временами у меня в голове был туман, как при сильном переутомлении. Наконец, наступило молчание. Оно тоже длилось целую вечность, пока, согнувшись над столом, экзаменатор медленно водил по моей карточке бесшумным пером. Не сказав ни слова, он протянул мне бумагу и на мой прощальный поклон тяжело склонил седую голову…
Выйдя за дверь, я почувствовал себя совершенно обессиленным, выжатым как лимон. Я остановился у стеклянной клетки привратника, чтобы взять свою шляпу и дать ему шиллинг на чай, он сказал:
«Я уже решил, что вы никогда оттуда не выйдете».
«Долго я там просидел?» – уточнил я слабым голосом.
Он вытащил часы.
«Он продержал вас почти три часа, сэр. Насколько мне известно, так долго еще никому отвечать не приходилось».
