Но как бы не так. Экзаменатор, перед которым я предстал как соискатель капитанского звания, оказался невысоким словоохотливым толстячком с округлым рыхлым лицом и седым пушком усов над влажным ртом.
Начал он добродушно:
«Что ж, посмотрим. Хм. Расскажите мне, например, все, что знаете о фрахтовых контрактах». Такого стиля он и придерживался. Иногда он отвлекался на истории из собственной жизни, но, остановившись на самом интересном месте, резко менял курс и возвращался к делу. Это было весьма занимательно. «Как вы себе представляете аварийный руль?» – спросил он внезапно, в финале назидательной байки о складировании груза на корабле.
Предупредив его, что сам я никогда не оказывался на судне с испорченным рулевым механизмом, я дал ему два классических примера устройства временного руля из учебника. Он в свою очередь рассказал мне про руль, изобретенный им много лет назад, в бытность его капитаном трехсоттонного парохода. Должен сказать, что в сложившихся обстоятельствах это было наиболее грамотное решение. «Может, и вам когда-нибудь пригодится, – подытожил он. – Ведь и вам вскоре придется перейти на пар. Все переходят».
Тут он ошибся. Я так и не перешел на пар – не случилось. Если доведется дожить до преклонных лет, я, вероятно, стану странным реликтом варварских времен, эдакой жутковатой древностью, единственным моряком темных веков, который так и не перешел на пар – не случилось.
Ближе к финалу он поведал мне несколько интересных подробностей о транспортной службе во времена Крымской войны.
«Проволочный такелаж тоже вошел в обиход примерно в те годы, – вспоминал он. – Я был тогда еще очень молодым капитаном. А вы еще и не родились».
«Да, сэр. Я 1857 года».
«Год восстания сипаев», – заметил он, как будто про себя, и уже чуть громче добавил, что его судно, выполняя государственный заказ, оказалось тогда в Бенгальском заливе.
Очевидно, в транспортной службе произошло становление этого экзаменатора, и он щедро поделился со мной своим опытом, что было для меня неожиданностью. Тем самым он пробудил во мне чувство преемственности морской жизни, в которую я вошел со стороны. В бездушный механизм служебных отношений он вдохнул теплоту человеческой близости. Я чувствовал, будто меня усыновили. Более того – его опыт я воспринимал так, будто он и был моим предком.
С кропотливым усердием записывая на листе голубой бумаги мою длинную (в двенадцать букв) фамилию, он заметил:
«Вы поляк по происхождению».
«Родился там, сэр».
Он отложил ручку, откинулся назад и посмотрел на меня так, будто увидел впервые.
«Полагаю, у нас на службе немного людей вашей национальности. Я, пожалуй, и не встречал ни одного ни в море, ни после того, как сошел на берег. Да и не слышал, мне кажется. Вы же вроде бы народ сухопутный, не так ли?»
«Да, – сказал я, – именно так». Мы были отдалены от моря не только расположением, у нас не было даже косвенных связей с морем, поскольку занимаются у нас в основном земледелием, а не торговлей. Тогда он высказал странное предположение, что я «проделал длинный путь, чтобы вырваться и начать морскую жизнь»; как будто всем, кто начинает морскую жизнь, не приходится уходить далеко от дома.
Улыбнувшись, я ответил, что, конечно, мог бы найти корабль и поближе к родным местам, но подумал, что если мне и суждено стать моряком, то моряком именно Британского флота. Это было вполне осознанное решение.
На это он еле заметно кивнул, и, поскольку взгляд его оставался вопросительным, я позволил себе немного распространиться и поведать, что некоторое время я провел в Средиземном море и Вест-Индии. Не хотелось представать перед Британским торговым флотом совершенным салагой. Рассказывать ему о том, что мое таинственное призвание было столь сильным, что даже грехи молодости мне пришлось совершить в море, было бы излишним. То было сущей правдой, но, боюсь, едва ли он разобрал бы несколько непривычную психологическую карту моего пути к морю.
«Вам, вероятно, не доводилось встречать в море соотечественников?»
Да, признался я, не доводилось. Экзаменатор окончательно перешел на уровень досужего разговора. Я же отнюдь не торопиться покинуть эту комнату. Ни секундочки. Эпоха экзаменов подошла к концу. Никогда больше не увижу я этого доброжелательного человека, профессионального прародителя, моего деда по ремеслу. Кроме того, я должен был дождаться, пока он меня отпустит, а он делать этого пока и не собирался. Поскольку он сидел, молча глядя на меня, я добавил:
«Но несколько лет назад я слышал о таком человеке. Если я не ошибаюсь, он вроде бы служил юнгой на одном приписанном к Ливерпульскому порту судне».
«Как его звали»?
Я назвал его имя.
«Как это вы такое произносите?» – спросил он, вытаращив от непривычного звука глаза.
Я повторил по слогам.
«А как это пишется?»
Я сказал по буквам. Он покачал головой – какое непрактичное имя – и заметил:
«Такое же длинное, как у вас».
