Он почувствовал себя очень больным – физически, – как будто съел что-то нехорошее. Жизнь, которая человеку с четко отлаженным сознанием должна была представляться достойной восхищения, показалась ему на секунду-другую совершенно невыносимой. Хёрви подобрал письмо, лежавшее у его ног, и сел, намереваясь как следует его обдумать, чтобы понять, почему его жена – его жена! – вздумала оставить его, отказаться от уважения, комфорта, спокойствия, приличий, положения, бросить все – и ради чего?! Он принялся обдумывать скрытую логику ее действий – хотя подобные размышления больше подошли бы для досуга в сумасшедшем доме, – но так и не смог ее уловить. Он рассматривал свою жену со всех сторон, кроме самой главной. Он видел в ней хорошо воспитанную барышню, жену, образованного человека, хозяйку дома, леди, но никогда не видел в ней просто женщину.
Тут новая, еще более яростная волна унижения захлестнула его разум, не оставив ничего, кроме чувства незаслуженного позора. За что? Как получилось, что именно он оказался впутан в столь отвратительную комедию! Это уничтожило все преимущества его хорошо организованного прошлого. Одна единственная правда – несправедливая и действенная, как клевета, – и прошлое погублено. Она вскрыла его несостоятельность – его очевидную неспособность видеть, оберегать, понимать. Это невозможно отрицать, это невозможно оправдать или выбросить из головы. Невозможно знать об этом и изображать спокойствие. Ах, если бы она умерла!
Да! Вот бы она умерла! Он уже почти завидовал такой респектабельной и тяжкой утрате, утрате столь безупречной и незапятнанной злосчастьем, что даже лучший друг и закадычный враг не испытали бы и секунды радостного возбуждения. Никому и дела бы не было. Он искал утешения, цепляясь за образ и созерцание той единственной стороны жизни, которая решительными усилиями человечества неизменно скрывалась за трескотней высокопарных фраз. Ведь ничто так не подвержено лжи, как смерть. Если бы только она умерла! Нужные слова были бы сказаны печальным тоном, и он подобающе на них ответил с приличной случаю сдержанностью.
Такое уже случалось. И действительно, никому бы не было дела. Если бы только она умерла! Упования, страхи, надежды на вечную жизнь – это все для мертвецов; подлинная сладость бытия дана лишь живым и здоровым. А его интересовала именно жизнь: то здравое, приносящее радость существование, не обремененное ни сильной любовью, ни крупными разочарованиями. И она вторглась в эту безоблачную жизнь; исковеркала ее. И тут он вдруг понял, что жениться было безумием. Это противоестественно так отдаваться, так раскрывать – пусть даже на мгновение – свое сердце. Но ведь все женятся. Неужели все безумны?!
Потрясенный этой неожиданной мыслью, он поднял глаза и увидел слева и справа и перед собой мужчин, которые сидели в глубоких креслах и смотрели на него одичалыми глазами, – представители обольщенного рода человеческого, явившиеся без приглашения, чтоб поглядеть на его боль и унижение. Это было невыносимо. Он быстро встал, и все они тоже вскочили. Он стоял неподвижно в центре комнаты, как будто обескураженный их бдительностью. Никакого спасения! Он почувствовал нечто похожее на отчаяние. И ведь все узнают. А слуги узнают уже сегодня вечером. Он заскрежетал зубами… А он ничего не заметил, ни о чем не догадался. Узнают все.
Он подумал: «Эта женщина – чудовище, но все сочтут меня глупцом»; и, замерев в окружении строгой мебели орехового дерева, он ощутил внутри себя боль столь мучительную, что ему привиделось, будто он катается по ковру и бьется головой о стену. Ему был отвратителен он сам, этот тошнотворный наплыв эмоций, снесший все барьеры, что охраняли его достоинство. Что-то неизведанное, опустошительное и губительное проникло в его жизнь, прошло рядом, коснулось его, и вот он пошел трещинами. Он был в ужасе. Что это было? Она ушла. Почему?
