Он так силился понять ее действия и испытанный им пронизывающий ужас, что голова его чуть не лопалась. Все изменилось. Почему? Подумаешь, ушла жена. Однако ему было видение, краткое и яркое, как сон. Все, что в этом мире казалось ему нерушимым и надежным, разваливалось в нем на куски, как рушатся крепкие стены под яростным дыханием урагана. Он смотрел перед собой, дрожа всем телом, и ощущал, что разрушительное, таинственное дыхание страсти возмущает глубокий покой этого дома. Он в страхе оглянулся. Да. Преступление можно простить; нерасчетливую жертву, слепое доверие, пламенную веру, прочие глупости можно обратить себе на пользу; страдание и саму смерть можно оправдать с усмешкой или угрюмо; но страсть – это непростительное и тайное бесчестие наших сердец, то, что полагается проклинать, прятать и отрицать; бесстыдная и отчаянная, она попирает добрые надежды, срывает маску безмятежности, оголяет до костей. И вот эта страсть пришла к нему! Наложила свою нечистую руку на безупречное убранство его существования, и он оказался с ней лицом к лицу у всего мира на глазах. У всего мира! Да одно лишь подозрение, что у него в доме объявилось такое проклятье, несло позор и осуждение. Он выставил вперед обе руки, будто пытаясь оградить себя от этой постыдной правды; и тотчас же комитет объятых ужасом потусторонних мужчин, безмолвно стоящих за гладкими поверхностями зеркал, ответил ему тем же жестом отвержения и ужаса.
Он заметался взглядом по сторонам, как человек, в отчаянии ищущий оружие или укрытие, и наконец осознал, что враг, готовый недрогнувшей рукой пронзить ему сердце, загнал его в угол. Ни на помощь, ни даже на самого себя рассчитывать не приходилось: внезапный шок от ее исчезновения смешал в единую массу сантименты, что были порождением его воспитания, предрассудков и окружения, и непривычные, глубинные чувства, не имевшие ничего общего с образованием, убеждениями и классовой принадлежностью. Он не мог ясно отличить реальное от должного, непростительную истину от подобающего притворства. Интуитивно он понимал, что от правды толку мало. Необходимым представлялось как-то все это скрыть, ведь объяснить было попросту невозможно. Какое там! Да и кто станет слушать? Чтобы сохранить свое место под солнцем в первом ряду, нужно быть незапятнанным, нужно быть безупречным.
Он сказал себе: «Я должен с этим справиться. Я должен быть на высоте», – и принялся мерить шагами комнату. А дальше что? Что делают в таких случаях? Мелькнула мысль: «Отправлюсь в путешествие! Нет, останусь. Не трус же я». После этой сентенции его изрядно приободрило предположение, что, если он останется, сыграть свою роль в этом спектакле ему будет нетрудно, – у него и реплик-то не будет, ведь никто и не подумает обсуждать с ним омерзительный поступок
И тут скандальность его семейной неурядицы вызвала в нем такое острое чувство стыда, что в следующий момент он поймал себя на абсурдной мысли: не распустить ли молву, будто он поколачивал жену, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь достойнее. Иные бьют… да любая ложь будет пригляднее этой мерзкой правды; ибо совершенно ясно, что за все пять лет он не смог разглядеть в ней корень зла – а это страшный позор. Все что угодно! Да хоть побои… Но он тут же отбросил эту мысль и начал думать о суде по бракоразводным делам. Но, несмотря на все его уважение к закону и правоприменению, суд не представлялся ему достойным прибежищем для человека, пораженного горем, но не сломленного. Он виделся, скорее, грязной и мрачной пещерой, куда злой рок затягивает мужчин и женщин и заставляет их нелепо корчиться в присутствии непреклонной истины. Этого нельзя допустить. Ах, эта женщина!
