Он походил на человека, подсчитывающего убытки от неудачной сделки – раздраженный, подавленный, – он был зол на себя и на других, на удачливых, равнодушных, на бессердечных; при этом нанесенная ему обида казалась столь жестокой, что если б он не знал, что мужчины не плачут, то, возможно, и пустил бы слезу. Вот иностранцы плачут; в подобных обстоятельствах они иногда даже убивают. К своему ужасу он уже почти сожалел о том, что обычаи общества, готового оправдывать стрельбу в грабителя, в данных обстоятельствах запрещают ему даже думать об убийстве. Тем не менее он сжал кулаки и стиснул зубы. И в то же время испытал страх. Страх столь пронизывающий и разрушительный, что, казалось, в любую секунду сердце может превратиться в горсть праха.
Яд ее злодеяния просочился повсюду, отравил мироздание, отравил его самого; он пробудил все дремлющие пороки этого мира; он наделил его страшным даром провидения, представив его взору города и бескрайние просторы земли, с ее святилищами, храмами и домами, населенными чудовищами – двуличными, похотливыми, кровожадными чудовищами. Она была чудовищем – его самого обуревали чудовищные мысли… и все же он был таким же, как все. Сколько их таких сейчас на свете, мужчин и женщин, низвергнутых в пучину скверны, замышляющих злодеяния. Страшно даже подумать. Он вспомнил улицы: все эти респектабельные улицы, по которым он возвращался домой; все эти бесчисленные дома, запертые двери, занавешенные окна. Каждый такой дом теперь казался ему пристанищем безрассудства и боли. И тут мысль его застыла, словно испугавшись, – ее оборвали воспоминания о той чинной, тревожной, будто бы заговорщической, тишине; зловещей, мертвой тишине бесконечных стен, укрывающих людские страсти, муки и преступные помыслы. Он, конечно, такой не один; и его дом не исключение… при этом никто ничего не знает, никто не догадывается. А вот он теперь знал. Знал доподлинно, что стены, запертые двери и занавешенные окна – вся эта благопристойная тишина его уже не обманет. От захлестнувшего его отчаяния он не находил себе места, словно человек, который узнал о тайной угрозе, нависшей над всем родом человеческим, над гармонией и самим таинством жизни.
Он заметил свое отражение в одном из зеркал. И испытал облегчение. Он так исстрадался, что уже готов был увидеть искаженное, безумное лицо, и был приятно удивлен, не заметив ничего подобного. Во всяком случае никто не разгадал бы его боли. Он внимательно изучил себя. Брюки подвернуты, на ботинках немного грязи, в остальном же он выглядел как обычно. Только волосы чуть взъерошены, но этот беспорядок так явно намекал на его беду, что он бросился к столу и взялся за щетки в отчаянном желании скрыть эту улику, единственный след его эмоций. Он тщательно приглаживал волосы, следя за результатом своих стараний. Из зеркала на него смотрело слегка бледное, более напряженное, чем хотелось бы, лицо. Он положил щетки, но остался недоволен. Взял снова и механически водил ими по голове, забывшись за этим занятием.
Бурное течение мыслей спало, сменившись неторопливым потоком раздумий, подобно тому, как едва различимое движение лавы, вяло ползущей после извержения вулкана по застывшей в судороге земле, безжалостно стирает всякую память об ужасе землетрясения. Явление разрушительное, но по сравнению с извержением – выглядит куда спокойнее. Алван Хёрви почти утешился мерным движением своих мыслей. Нравственные ориентиры, один за другим, исчезали в огне его переживаний, тонули в обжигающей жиже и пепле. Он остывал – снаружи. Но внутри еще хватало жара, чтобы, бросив щетки на стол, отвернуться и яростно прошипеть: «Пусть он повеселится… Будь проклята эта женщина».
Он чувствовал себя совершенно раздавленным ее порочностью, но самым явным признаком его морального краха было горькое, едкое удовлетворение, с которым он его осознавал. Хёрви принялся мысленно браниться, презрительно ухмыляться, упиваясь цинизмом и неверием, и вот уже самые заветные его убеждения обернулись предрассудками узколобых глупцов. В голову его закралась свора беспорядочных, нечистых мыслей, словно банда прячущих лица злоумышленников, спешащих на дело. Он засунул руки поглубже в карманы. И, услышав слабый звон, пробормотал: «Не я один… не я один».
Еще звонок. Парадная дверь!
