– Я не боюсь. Шляпа у вас красивая, – Илья Борисович неловко склонился над холстом, и капля пота упала прямо в середину ярко-розового цветка. – Простите! Я все испортил, – он резко отодвинулся и вытер лицо руками.
Жанна улыбнулась.
– Ничего не испортили. Это масло, все очень легко поправить. Не переживайте. Потеть в такую жару – это нормально. Хотите воды?
– Не откажусь, – Илья Борисович потянулся к пластиковому стаканчику.
– Ой, не пейте, это растворитель! Вода в чашке. Я ничем не болею, не бойтесь.
– Что вы, мне бы и в голову не пришло! – Илья Борисович смутился и неловко прикоснулся к чашке в том месте, где отпечаталась розовая помада Жанны.
– Не уезжайте, пока я не закончу. Вы мне нравитесь. Я хочу, чтобы у вас что-то осталось на память об этом месте. Что-то кроме раздражения.
– Почему вы решили, что я раздражаюсь? – Илья Борисович присел на бревно и почувствовал запах средства от комаров и другой, какой-то густой, сладкий запах специй.
Он нахмурился, вспомнив слова горничной о восточном запахе от Артура. Эта было похоже на еще одну зацепку, но такая зацепка Илье Борисовичу не нравилась.
Жанна не ответила. Она разглядывала букет и смешивала красный цвет с белым на пластиковой дощечке.
– Вы не подскажете время?
– Я не взяла телефон, хочется посидеть в тишине. Мы ведь скоро уже уедем. Я понимаю, надо следить за временем, но сейчас оно бежит слишком быстро. Кажется, если не смотреть на часы, можно сделать вид, что у меня очень много времени. А мне уже тридцать семь.
– Вы прекрасно выглядите. Я бы не дал вам больше тридцати.
– Дело не во внешности. Я иногда чувствую себя ужасно старой. В тридцать семь уже хочется быть кем-то. А я так и не решила, кем стану, когда вырасту.
– Вы же писатель! И художник!
– Знаете, очень сложно понять, хороший ты писатель или нет. Есть ли у тебя талант. Вот я пишу и думаю – кому это все надо? Зачем это? Не лучше ли устроиться на нормальную работу и заняться делом? И тогда я действительно устраиваюсь куда-нибудь в офис. Какое-то время все идет хорошо, а потом мне начинает казаться, что все, что я делаю, не имеет никакого смысла. Мне становится неловко, стыдно получать зарплату просто так.
– Но вы ведь что-то делаете?
– Делаю. Но мир от этого не становится лучше. Я восхищаюсь людьми, которые создают что-то… Большое, классное. То, что меняет все. Лекарства, самолеты, искусственный интеллект… Кто-то строит красивые дома. Я ничего из этого не могу. Даже готовить не умею. У меня все сгорает, даже если ставить на самый маленький огонь. Единственное, что у меня получается, – сочинять истории. Мне иногда пишут разные люди… О том, что прочли мои книги, и это как-то изменило их жизнь. В такие дни я счастлива. Еще я счастлива, когда у Сержа что-то получается. И когда в голове появляется идея, и я понимаю, что из нее получится повесть или рассказ. И когда пишу, я счастлива. И только этим я могу приносить пользу.
– Вы простите, что помешал!..
– Это вы простите, что накричала на вас вчера. Удалось что-нибудь выяснить? По вашему делу. Точнее, по нашему делу.
– Ну… Здесь действительно есть калитка. И камер над ней нет.
– Значит, любой, кто пришел пешком, мог убить этого Артура?
Ее голос звучал низко, мягко и очень приятно. Илье Борисовичу хотелось слушать его бесконечно.
– Мотив. Для преступления нужен мотив, – Илья Борисович вгляделся в кострище. – Как будто недавно жгли? Угли свежие. Тут был какой-то праздник?
– Не думаю… Вообще, мы собирались встретиться здесь после прощального ужина. Аня хотела спеть. Но потом, когда выяснилось, что ничего не будет, настроение у всех испортилось. Разошлись.
Илья Борисович подошел к кострищу и расковырял угли палочкой. На палку намотались какие-то тряпки. Где-то он видел что-то похожее. В голове вспыхнуло и сразу погасло. Нужно было вспомнить, но все уже ускользнуло. Он машинально оторвал кусочек тряпки и положил в пакетик для улик.
– С вами все хорошо? – Жанна отложила краски и обеспокоенно смотрела ему в глаза.
– Просто не выспался. Никак не мог уснуть.
– Если сегодня опять не сможете, заходите к нам. У нас есть мелаксен. У Сержа с детства проблемы со сном. Ему мелаксен давно не помогает, больше от нервов его пьет. Но вам поможет, если не злоупотребляли раньше. О! Серж! Как раз о тебе и говорим!
Четве́ргов появился откуда-то из-за спины Ильи Борисовича.
– Не могу тебе дозвониться! Куда ты дела телефон? Рисуешь? Жанка, пойдем на обед! Я прошу тебя! Не оставляй меня с ними! Там Иванов опять хвастается статистикой. Четыре авторских за два дня. Хочется его убить. Да, я завидую. Да, я так не умею. Ну что ты смотришь? Семенова сейчас зачитывала вслух рецензию Скоповой… И там все эти «пронзительно точный, безжалостный текст», «точка боли» и прочая пошлятина. Нет, я не завидую. Мне правда противно это слушать. Пожалуйста! Пойдем вместе, а то я опять скажу что-то бестактное… – Четве́ргов говорил так, как будто вообще не замечал следователя. – Я не хочу пропустить обед, там все очень вкусное!
– Сержик, как же я тебя люблю, – Жанна обняла Четве́ргова.