Вечер можно было бы назвать томным, потому что еще никогда Шерлок так долго и увлеченно не играл на скрипке. Паганини, Дворжак, Сен-Санс, Шуберт – только для Джона. Но к томности и вязкой расплавленной истоме, перетекающей от замершего напротив Джона к искрящему музыкой Шерлоку и обратно, в сердце явственно звучит тревога. Силуэт женщины в белом беспокоит и пугает. Джон кажется уязвимым в своей большой одинокой квартире. Один и в темноте, неизвестности, притаившейся там, куда не проникает свет. Поэтому Шерлок играет не только ради этого странного чувства единения между ними, но и для того, чтобы подольше удержать Джона в поле зрения. Шерлок просто суеверно боится отпускать его за пределы психотерапевтической комнаты. Он бы попросил его переночевать у себя, но Джон из гордости не пойдет, а самого Шерлока никто не приглашал в квартиру напротив. Не то чтобы ему сильно нужно это приглашение, Шерлок не обременен не нужными представлениями о приличиях, но в отношении Джона все простое становится сложным и непонятным, и поэтому он играет ему на скрипке до самой темноты, пока миссис Хадсон не сообщает грозным голосом, что вызовет полицию, если это издевательство не прекратится. Шерлок видит, как Джон в окне напротив тихо смеется, как прощается, кивая, и уходит, отрезая свой мир от их общего пространства, объединенного Бейкер-стрит. Шерлок не спит всю ночь, держа под наблюдением подъЕздную дверь и психотерапевтическую комнату, но призраки или живые люди более не беспокоят их. Надолго ли, Шерлок не знает, но надеется разобраться с этой запутанной историей до следующего трупа. Утром он звонит Джону, чтобы удостовериться, что с тем все в порядке. Заспанный Джон заверяет, что спал прекрасно и никакие призраки его не беспокоили. Он напоминает Шерлоку о групповой терапии, которую назначил на сегодняшний вечер своим пациентам. Шерлок заверяет, что все помнит, в который раз просит Джона по возможности держаться психотерапевтической комнаты и отправляется на кухню, чтобы заправиться крепким кофе. Весь день, в ожидании групповой психотерапии, Шерлок испытывает некое предвкушающее нетерпение, словно нечто важное должно произойти вот-вот. Миссис Хадсон раздражает своей навязчивой заботой, звонки Майкрофта игнорируются, зато рука сама тянется позвонить Джону. В какой-то момент ожидание становится просто невыносимым, и Шерлок, наплевав на все условности, приводит себя в порядок, надевает свой лучший костюм и выходит за пределы Бейкер-стрит. Это почти подвиг для него – добровольное вытеснение самого себя из квартиры и ее надежных стен. Простор и отсутствие границ пугают, голова кружится, а бесконечная лента улицы превращается в ленту мебиуса, которая водит Шерлока по кругу его страхов. Ноги словно наливаются свинцом, и приходится делать усилие, чтобы передвигать ими. Шерлок пересекает Бейкер-стрит, стараясь не глядеть по сторонам, и едва не попадает под машину. Спасительная подъЕздная дверь приближается, рука сама тянется к кнопке звонка, а голос Джона, чуть удивленный и хриплый, искаженный микрофоном, обволакивает теплом и надеждой на спасение. Дверь распахивается, впуская Шерлока в тесноту и сумрак лестничной площадки миссис Норрис. Привычно привалившись к стене, чтобы отдышаться от стресса открытого пространства, Шерлок оглядывается: обои в полоску, которые давно стоило бы поменять, дверь в квартиру миссис Норрис, под лестницей дверь черного хода, ведущая во двор, прямиком к мусорным бакам. Шерлок жалеет, что до сих пор не пообщался с пожилой леди, и даже некоторое время размышляет, а не исправить ли это упущение прямо сейчас, но в этот момент на втором этаже щелкает замок и голос Джона обеспокоенно интересуется:
- Шерлок, ты где?
- Иду, - откликается тот, отрываясь от стены и в несколько больших шагов преодолевая расстояние, отделяющее его от Джона.
Они стоят напротив друг друга, радостно улыбаясь. Шерлок с удовольствием рассматривает приятное лицо Джона, его синие с расфокусированным взглядом глаза, мягкую улыбку и взъерошенный ежик светлых волос. Он опять босиком, в белой футболке и светлых джинсах. Согревающей теплотой в груди разливается осознание того, что в его собственном комоде сейчас лежат точно такие же джинсы, футболка и трусы Джона, которые Шерлок забрал в тот злополучный день убийства Сары. Вещи Джона в ЕГО квартире, рядом с ЕГО вещами, впитывают ЕГО запах. Шерлок глупо улыбается, не боясь, что его неправильно поймут – ведь Джон не видит ни улыбки, ни той личной заинтересованности, которая сочится буквально из каждой поры Шерлока.
- Ты улыбаешься, - замечает Джон, смущенно проводя рукой по волосам, - и перестань меня разглядывать, я не девица.
Шерлок густо краснеет.
- Точно, не девица, - откашливается он, - девицы меня не интересуют.
