- Ну прости меня, я не должен был так поступать, - Шерлок говорит устало, сидя на полу под окном, напротив наблюдательного кресла. – Да, я виноват, но это метод такой – внезапное сообщение, провокация, называй, как хочешь. Но, по крайней мере, теперь мы знаем, что все твои пациенты знали Мэри, и все они могли взять ключи от твоей квартиры. Вы же с Сарой вообще внимания на них не обращали – лежат в вазе и лежат. Ты понимаешь, что Сару убили точно также, как и Мэри? И это опять случилось в твоем доме. Да, я прочитал дело об убийстве Мэри, ты же не думал, что, взявшись за это, я буду проявлять деликатность? Ты понимаешь, что полиция очень скоро установит идентичный почерк убийства и к тебе придут, как к главному подозреваемому? Твое алиби на прошлое дело довольно зыбкое. При желании его развалят. Лестрейд – не Диммок, он будет копать с упорством бульдога. Просто сейчас он очень занят поимкой Охотника за скальпами, и это нам на руку. Пойми, мы должны опередить его и найти убийцу раньше. Поэтому я использовал столь сомнительный прием. Да, это было неприятно, да, это было болезненно для тебя, но хотя бы ты теперь знаешь, что Мэри не была идеальной. Она изменяла тебе с твоими же пациентами, и неизвестно с кем еще. Вообще неизвестно, твоего ли ребенка она ждала. И не переживай, что как доктор, ты ее не раскусил. Она, судя по всему, была очень изворотливой и лживой, есть такой тип людей. Поэтому и нечего горевать о ней. Хорошо, что семья не получилась. Если б ее не убили, у вас бы родился ребенок, она бы тебе продолжала изменять, ты рано или поздно это понял и терпел бы ради ребенка… Господи, я, кажется, что-то не то несу уже, да? – Шерлок только сейчас замечает, что в трубке давно уже слышны короткие гудки – похоже, у автоответчика закончился лимит записи.
Он устало отключает телефон, отбрасывая его подальше, и поднимается с пола. За окном давно уже темно, лишь фонари да огни проезжающих мимо машин освещают дома вдоль Бейкер-стрит. Шерлок всматривается в окно напротив. Тянется за оптикой, выбирая прибор ночного виденья, но с ним можно разобрать лишь то, что Джона в комнате по-прежнему нет. В отчаянии Шерлок зашвыривает прибор ночного видения куда-то в стену и начинает кружить по квартире, громя все, что попадается на пути. Шерлок невероятно зол и раздражен. Зуд беспокойства за Джона, злость на него и на себя заставляют его дать волю самым дурным чертам своей натуры. На пол летит микроскоп, чашка, пробирки, журнальный и кофейный столики, пюпитр, книги, старые раскрытые и нераскрытые дела… Дверь приоткрывается. В образовавшуюся щель заглядывает миссис Хадсон. Открыв рот, она хочет что-то сказать, но, споткнувшись о злобный взгляд Шерлока, захлопывает его, так и не вымолвив ни слова. Миссис Хадсон исчезает, закрыв за собой дверь, а Шерлок продолжает буйствовать. Он рычит, бесится, в бессилии запуская в дверь подвернувшуюся под руку подушку. Внезапно его взгляд падает на скрипку, и Шерлока отпускает. Это верный способ – пока еще Джон ни разу не устоял. Должно сработать. Шерлок берет скрипку, переступая через результаты собственноручно учиненного погрома, добирается до окна, открывает полностью, чтобы на пути между ним и Джоном не было даже легкой преграды в виде штор и стекла, пристраивает подбородок на подбородник и взмахивает смычком. Шерлок никогда не знает заранее, что будет играть для Джона. Это всегда спонтанно и идет изнутри, словно рождается само собой, без его участия. На этот раз подсознание выталкивает в реальный мир «Цыганские напевы» Пабло Мартина Мелитона де Сарасате-и-Наваскеса, и сердце Шерлока плачет в каждой ноте. Шерлок играет до конца, но Джон так и не приходит. В первый раз с их совместных музыкальных вечеров. В отчаянии Шерлок прижимает скрипку к груди, забирается с ногами в кресло в твердом намерении караулить Джона до тех пор, пока он не появится. Сон подбирается незаметно.
