— Это. Шут.... ка.
— Савелий!
— Бывают. Плохие. Дни.
— У меня тоже бывали плохие дни, но я никогда не стояла на обочине голая.
Он дергается.
— Саша, — рычит хрипло. — Ты женщина. Это другое.
— Разве?
— Заткнись.
— Ладно, прости, — бормочу.
Савелий определенно не хочет обсуждать, где бы я стояла на трассе, и вот это наверняка хороший знак.
— Я просто не знаю, что еще сказать.
Он касается моей руки, но его пальцы такие холодные, что я машинально дергаюсь, и он, извинившись, поспешно отодвигается.
В салоне из-за печки трудно дышится, но Савелий продолжает дрожать. А когда спустя несколько минут перестает, я не успокаиваюсь.
— Савелий? Сава?
Смотрю на него и понимаю, что он задремал. Интуиция шепчет: «Это плохо».
ПЛОХО.
Понятия не имею, можно ли ему спать! Господи! А вдруг он умирает? Прямо сейчас!
Умирает.
Ужас пронзает насквозь. С этой секунды мною движет, разумеется, страх за живого человека. И то, что это Савелий, не имеет никакого значения, я бы сделала это для любого другого.
Точно.
Сворачиваю на обочину. Ставлю машину на ручник и тормошу его.
Перебираюсь ближе, не думая ни о приличиях, ни об абсурдности происходящего. Только бы согреть. Льну к нему, вжимаюсь щекой в ледяной лоб — тепло от меня должно передаться. Пожалуйста.
Обнимаю крепко. Целую в лоб, щеки.
— Эй, Савелий. Савелий, хороший мой, ты же не умираешь? Сава, не вздумай.
Я кое-как устраиваюсь у него на коленях, ругаясь на тесноту своей машины.
Он снова начинает трястись, и я с облегчением выдыхаю: так-то лучше. Жалею, что не прихватила из дома одеяло. Думала, буду выглядеть смешно, так сильно беспокоясь.
— Надо было в скорую звонить, а не мне. Я считала тебя умным парнем.
Савелий открывает глаза, и я глажу его по лицу.
— Ты же умный, а тут так сильно протупил.
— Может. Хотел на.... последок. Тебя уви.... деть.
— Я тебя щас укушу!
Он улыбается, и у меня камень падает с души. Шутит. Значит, в сознании. Изо всех сил обнимаю его за шею, прижимаюсь. Я намерена терпеть, но все же вздрагиваю — холод от его тела неприятен даже через две толстовки и майку между нами.
— Саша. Саша. Не надо. Тебе плохо.
— Нормально.
— Саша, — повторяет Савелий предостерегающе. Обхватывает меня за талию, видимо, чтобы снять с себя, но я так сильно дергаюсь, что он тут же убирает руки. — Прости.
— Перестань извиняться.
— Не хотел. Тебе. Звонить. Зря я.
— Почему? Я делаю что-то не так?
— Жалкий.
— Перестань.
Я прижимаюсь к нему всем телом, целую в щеки. Стараюсь греть изо всех сил. Наверное, эффективнее было бы кожа к коже. Но страшно причинить Савелию боль, раздевая, поэтому продолжаю просто обнимать. И верить, что этого хватит.
Не знаю сколько проходит времени, прежде чем я ловлю себя на том, что он почти не дрожит. Это происходит плавно и не пугает, как раньше.
Дыхание Савелия тоже становится ровнее. Он не в порядке, но уже не на грани жизни и смерти. Хочется верить.
Так выходит, что я мажу своими губами по его сухим, потрескавшимся. Еще раз. Савелий обхватывает мою нижнюю, касается языком, и я вздрагиваю, но уже не от холода. Замираю, чувствуя, как он дышит мне в губы. Не целуется. Буквально дышит мной.
Закрываю глаза, растворяясь в касаниях, в его вкусе, знакомых аккуратных движениях. По телу Савелия проносится дрожь, и он впивается в мой рот, раскрывая его, проскальзывая языком по моему.
Я тихо ахаю. Потому что еще два часа назад была уверена, что он никогда больше меня не поцелует. Савелий обнимает так, чтобы касаться лишь через рукава, и вжимает в себя. Моё сердце ускоряется, но уже не только от тревоги. Кровь закипает в венах.
Эти минуты чуть позже я назову неуместно эротическими. И самыми трепетными в своей жизни. Они такими и будут, пока не случится то, что разорвет мою душу в клочья окончательно.
Но сейчас я таю и путаюсь в собственных желаниях. Разве можно ждать поддержки и внимания от человека, находящегося на грани жизни и смерти? Но я именно их и жду. Его ласки, добрых слов, взглядов и инициативы. Мой внутренний инфантилизм во всей красе: я могу быть какой угодно резкой сукой на работе, но, когда дело касается отношений, теряю всю свою уверенность.
Любовью мы не занимаемся. С таким здоровенным парнем это совершенно невозможно делать в моей крошечной машине. Он колени-то свои не знает куда деть, а тут еще я сверху.
Пробуем устроиться удобнее, я ощущаю под собой каменную твердость члена и улыбаюсь, но мы лишь обнимаемся и дышим друг на друга, пока Савелий не перестает дрожать. Некоторое время дремлем в обнимку. Это продлилось бы и дольше, но руки-ноги затекают так сильно, что мне приходится вернуться в свое кресло.
Савелий будто не хочет отпускать, удерживает еще на пару мгновений, и мы снова целуемся.
— Я соскучился, — признается он, и я так радуюсь, что его речь становится плавной. — И зачем мы поссорились, Саша?
Он так произносит имя, что вызывает у меня восторг.
— Ты нарушил мои границы. И я запаниковала.
— Какая ерунда. — Савелий громко выдыхает и, сев ровнее, поправляет штаны, видимо, чтобы ткань не давила на эрекцию.
