Следует запомнить сюжет оперетты, хотя бы что-то из происходящего на сцене, чтобы был повод для разговора, но не получается. Я смотрю на пышно одетых актеров, а в голове снова и снова всплывают моменты из прошлого. Я безостановочно прокручиваю в голове события с учётом новой догадки.
Каждое слово Адама, каждое слово Рады словно обретает скрытый смысл. Новая картинка складывается так чётко и правильно, что в какой-то момент я громко выдыхаю.
Да мать вашу. Серьёзно? Премерзкое ощущение, когда волосы поднимаются дыбом.
Саша поворачивается ко мне, я молчу, и она возвращается к спектаклю.
Мозг работает всё быстрее и быстрее.
Мысль летит. Теперь я не понимаю, почему не догадался раньше. Всё же очевидно.
Я так ясно ощущаю себя идиотом, что эмоции берут верх.
Мне словно снова двенадцать, я вижу себя в школе — тощим и наивным, молча глотающим обиды, не понимая, какую щёку подставить следующей, чтобы всё это дерьмо уже прекратилось. Они обе горят невыносимо. Как бы усердно ни молился, помощи не будет ни от отца-алкаша, ни от запутавшейся в самой себе матери. Полное отчаяние, серость, нищета.
А потом появляется - Адам Алтайский. Новенький, которого взяли в патронажную семью в моём городе и запихали в мой класс отбросов. Куда ещё-то? Возникшая из ничего дружба, спровоцировавшая головокружительный рост обоих. Он был для меня братом, другом, единственным человеком, на кого я мог положиться. И которого убили из-за того, что я не предусмотрел банальный налёт. Как и с Сашей недавно - неправильно оценил риски, и всё посыпалось. К своему огромному сожалению, я не могу предусмотреть всё.
Поэтому и мириться с Сашей нет смысла.
А что если никакого налёта не было? Его вероятность была минимальной, как кирпич на голову. И я, стоя перед обезображенным телом друга, поверил в этот чёртов кирпич.
Пульс неприятно ускоряется.
Следом меня словно в кокон закутывает то самое одиночество, в котором рос первые двенадцать лет жизни. Полная ненужность. Ощущение, что в действительности не существую. Голова начинает трещать. Мир, который я знал, сыпется.
Лицемерие. Ложь. И её масштабы не имеют конца.
Крем глаза улавливаю, что Саша поворачивается ко мне. Я делаю то же самое. В полумраке мы смотрим друг на друга.
Она тянется и говорит мне на ухо:
- Я рада, что ты пришёл. Спасибо. Для меня это важно.
Ледяной холод внутри сменяется жаром. Я вдыхаю её запах и произношу:
- Я думаю о тебе непрерывно.
Это правда.
Она вздрагивает, и я говорю снова:
- Я очень часто по тебе скучаю.
Это правда. Я говорю опять:
- Мне очень жаль, что тебе приходится проходить через этот бесконечный кошмар. И если бы я мог тебя от него уберечь, я бы сделал это любой ценой. Если бы я мог тебе помочь в чём-то сейчас, я бы тоже это сделал.
Всё правда.
Мы прижимаемся щеками. Я делаю порыв и беру её за руку. Неудобно, что Саша слева, и приходится действовать именно левой рукой. Никогда её не любил особенно, а теперь и тем более.
Снова начинают громко петь, Саша переводит взгляд на сцену. Я делаю то же самое. Слова разобрать невозможно, но картинка вкупе со звуком создает торжественность.
Саша не сжимает мою руку в ответ, но и не освобождается, и я продолжаю держать её тонкую ладонь, концентрируясь на наших с ней общих переживаниях. Разговоры, дурачества, шутки. Поцелуи, объятия, движения, когда оба максимально обнажены.
Время идёт. Саша по-прежнему не забирает руку, я греюсь её теплом, у меня получается успокоиться. Неприятной пульсации и онемения в руке становится меньше.
Она отстраняется, только когда заканчивается первый акт. Следом загорается свет, и я поднимаюсь. Она тоже вскакивает. Растерянная как будто, взволнованная. Прекрасная как мечта.
Я не могу понять две вещи: почему она не сдала меня в СК, любая бы на её месте сделала это. И почему не оттолкнула мою руку сейчас.
Мне кажется, решение на поверхности. Оно близко, буквально под носом, и словами я смогу объяснить, что угодно, но что происходит между нами в действительности.... не понимаю.
Наверное, в моём случае все предрешено: профдеформация плюс осознание, что меня кинул единственный человек, которому доверял. Ситуация безвыходная.
Нужно всё до конца выяснить.
- Ты уже уходишь? - она выглядит расстроенной, и почему - мне тоже неясно.
Как будто есть ряд эмоций, которые для меня недоступны. Словно я калека какой-то. Будто слепой — все вокруг обсуждают синеву неба, а я думаю, что они сумасшедшие, куда ни глянь — сплошная чернота. И тут то же самое. Для неё так много чувствовать — это нормально. Я так просто не умею. И тем не менее.
Жаром топит снова и снова. Как будто что-то внутри прорывается.
Я смотрю на неё, и понимаю, что больше всего на свете хочу, чтобы она попросила остаться.
- Прости. У меня работа, вырвался ненадолго.
- Ладно. Я понимаю.
- Не обидишься?
- Нет, конечно. Даже на антракт не останешься?
- Ты что-то хотела мне сказать?
- Ну. Я думала, ты поделишься, как там стажеры. И своими мыслями насчёт оперетты.
- Он прекрасен, меня пробрало. Нужно будет прийти ещё раз и досмотреть.
- А я на работу устроилась. Представь.
- Куда?
