Худой. С кучей татуировок. Гладкий как стёклышко: на лице ни морщинки, ни прочего дефекта. Я бы мог решить, что вижу этого человека впервые.
Но единственный взгляд в глаза и сомнений не остаётся.
Ахуеть.
Нет.
Вы не поняли: я в ледяной, мать её, ярости!
Внимательно изучаю.
Таким тощим в последний раз я видел Алтая лет в пятнадцать.
Мы всегда презирали любые татуировки всей душой. Так, какого дьявола?
А ещё шрам. Что за фея-крестная ему наколдовала румяные щёчки?
Шрам на лице был неоперабельный. Неоперабельный ли?
Все эти мысли проносятся за секунду, сердечная мышца долбит по рёбрам всё сильнее.
Кто-то прихватил полтора лярда наличных и прекрасно себя чувствует.
Я был прав.
На мгновение ненависть ослепляет, я поднимаю руку и целюсь в Адама Алтайского, мать его, из заряженной пушки.
Он не двигается. Вообще никак не реагирует.
- Где у Алтая совесть была, там хуй вырос. Так про тебя её батя говорил? — ядовито посмеиваюсь, киваю на мелкую. Такие изменения с лицом и телом, прям жаль губить. — Пиз-дец!
- Святоша, ты что, мать твою, делаешь? - басит. - В номере дети. Пистолет убери.
У него даже речь изменилась: южный акцент полностью исчез. Я столько раз просил от него избавиться, дескать, несолидно. Адам утверждал, что не выходит. Лжи столько, что я уже не уверен, была ли хоть где-то правда.
Левая рука снова немеет, и я хочу переложить пистолет в правую.
- Стой ровно. Тебя тоже касается, Рада. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.
- Исса, — шепчет она, - родненький.
Святоша, Исса - прозвища из прошлой жизни. Полтора года прошло, как меня так никто не называет. Не хочу откликаться. И больше не стану.
- Не передать словами, как я разочарован, — подхожу ближе в воскресшему Алтаю. — Живой. Мать твою. Живой, здоровый и в блядских татуировках, как позорник-уголовник!
- Рада, иди к детям и закрой дверь.
- Дава, я....
Дава, мать его.
- В комнату. Сейчас. Савелий, она уйдет и стреляй, раз решился. Не на глазах.
А я всё ещё пытаюсь справиться с восхищением от того, как ловко он спиздил бабки.
Когда я ехал сюда, готовил извинительную речь перед Радкой на случай ошибки. Я был почти уверен, что ошибусь. Планировал познакомиться с загадочным Северяниным и сообщить ему, что у мелкой есть старший дядя адвокат, который, если понадобится, башку ему прострелит одной левой (тут не удержался).
Бабки. Куча грёбаных бабок.
Мы с Адамом всегда презирали таких людей, как Филат (отец Рады), которые и мать, и дочь за деньги продадут. Утверждали, что выше этого дерьма. Что мы — закон и прядок, мы — будущее, мы — честные, мы - необходимая сила.
Бла-бла-бла-бла.
Видимо, это правило работало до суммы в полтора лярда. Пульс ускоряется, я сжимаю ручку пистолета крепче.
- Савелий, пожалуйста. - Голос Рады срывается, дрожит, её эмоции встряхивают и я останавливаюсь. - Я.... люблю его. Я так сильно его люблю. Второй раз я не выдержу! Мальчики твои крестники. Не оставляй их без отца.
Слушаю её, и чувствую, как на плечи давит тяжесть бытия. Каждое слово пробивает, как на расстреле. Любовь, любовь, мать её.
Во мне столько недоумения, злости, непонимания, что ещё секунду назад я был готов сделать это. Пристрелить его и закончить драму. Но в итоге не получается.
Не потому что страшно или жаль.
В действительности - ещё одна смерть не имеет никакого смысла. Ничего не поменяется. Лишь добавится ещё один грех на весы.
Чёртова бандитская жизнь. Вечные качели - то на волоске от смерти, то на пике величия. Всё, что происходило со мной раньше, заставляло качаться.
Мобильник в кармане вибрирует, и я вспоминаю о том, какой у меня сегодня плотный день, а я здесь стою как псих с пистолетом.
Три суда, две встречи с доверителями, проверка стажёров. Господи, я же стажёров набрал, учу молодежь! Кто бы мог подумать ещё пять лет назад, что я буду этим заниматься? И мне это будет по вкусу.
Раньше половину своего времени я только и делал, что отмывал бабки, да отбивался от придурков.
И я вдруг осознаю, что перегорело.
Была дружба, и нет её.
При этом у меня откуда-то взялась жизнь, которая мне нравится. Я мог бы продолжить вести свои дела. Совершенствоваться. Учить молодежь. Я мог бы попытаться помириться с Сашей.
Но увы, если взялся за пистолет — стреляй. Я же не шут им просто так размахивать.
Встряхиваю рукой, пара шагов и прижимаю дуло к виску Адама.
- Их отец и мой друг похоронен, я множество раз молился на его могиле.
- Мне жаль.
Это всё, что он приготовил для меня. Да Боже мой!
- Жаль?! Я себя винил всё это время! Каждый грёбаный, сука, день я просыпался с мыслью о сделке: почему не предотвратил смерть Графа, почему допустил твоё участие?! Прокручивал в голове разговоры! Дети остались на моей совести. Я виновного искал! Хотя осознавал, что сам виновен, - не прикрыл, не позаботился. Полтора лярда как сквозь землю провалились! А ты, мать твою, на них рожу чинил и развлекался?! Мы вообще были с тобой знакомы, Давид Сергеевич Литвинов?! - И Раде: - Стой на месте!
