Пришли. Встали. Кутузов вел одному ему ведомую игру с визирем. Своим казался робок, нерешителен. По всем войскам предписал «скромное поведение» с турками.
Не таскать кур, не щипать девок?
Особенно негодовали казаки. Но они же отчего-то особенно боялись одноглазого – себе на уме. Одно око смотрит на здешний мир, другое видит иной. Держись подальше от этого черта!
Воронцов, случившийся с Шуркой тут же – а куда ему деваться, войной за Дунаем накрыло всех, – рассказывал, будто старик тонок умом так же, как жирен телом. Циничен до крайности. И уверен в своей звезде. Еще при матушке Екатерине, в бытность дипломатом в Царьграде, желая повидать султаншу в серале, не задумываясь, объявил: «Я евнух русской императрицы». И прошел, куда надо. Толстяку все поверили. А потом, когда посольство ехало подписывать тот давний мир, двигались по Молдавии медленно-медленно, куриным шагом, потому что Кутузов пустил вперед картографов. Каждая верста пути до султанской столицы легла на бумагу: нам здесь еще воевать…
Пока в армии судачили, как неспор и ненахрапист командующий, тот писал старому знакомцу Ахмет-паше дружеские письма: мол, не пора ли думать о мире? Мол, я болен и устал, а войска измучены лихорадкой. Будто у вас не так?
Не так.
Все знали: русские воюют ради мира. Не ради земель. Все, что взяли в прошлых кампаниях, готовы отдать. Лишь бы развязать себе руки. Бонапарт у ворот.
Выходило, туркам не надо мириться. Чуть-чуть потянуть, и тогда уже с двух концов. Кто первый заговорит про мир, тот слаб. Дави его! Семьдесят тысяч против сорока шести. Свежие силы против потрепанных. Соблазн был велик.
И умный Ахмет-паша, Ахмет – защитник Браилова, познавший вкус вражеской крови, – поддался на уговоры. Пошел вперед.
Тут по войскам отдали команду – готовиться.
Бенкендорфу везло. Он любил рейды. И весь июнь ему поручали с сотней улан и сотней же казаков крутиться у местечка Писанцы – чего только ребята не говорили насчет этого названия, чего только не выделывали с седла, высматривая движение неприятеля.
Двадцатого июня Александр Христофорович принял команду над передовыми постами армии. И тут повалило. Перед зорей ловкие делибаши в красных куртках ворвались в первую казачью цепь. Пошла писать губерния. Лязг сабель. Редкие выстрелы.
Шурка спал. Он всегда хорошо, без нервов, спал перед боем. Кто бы мог подумать: такой дерганый, впечатлительный малый, но близость опасности его успокаивала, точно возвращала к нормальному состоянию.
Итак, спал. Вскочил. Приказал уланам Чугуевского полка: в седла! За рассветным туманом трудно было рассмотреть происходящее.
– Кричите «ура!» со всей мочи!
Делибаши, выскочившие только на пробу, испугались, решив, что за дымкой вся армия. Бросили трепать казаков. Те не удержали коней и врезались в расположение спящих войск с воплем: «Турки! Турки!»
Поднялся переполох, быстро затушенный офицерами. Полки начали строиться, благо и ночевали в амуниции, на тех местах, которые предстояло занять с зорей.
Словом, побудка.
Чугуевцам, которых до этого не пойми за что считали позором молдавской армии – там отступили, там потеряли флаг, там затоптали в спешке офицера, – выпала первая кровь и первая слава. Приободрились.
Отчего-то с Бенкендорфом, давно известным дерзостью рейдов, за них были спокойны. Воронцов потом смеялся: не полки плохи, командиры – козлы!
Между тем солнце разогнало туман, и русский авангард увидел густую толпу турецкой конницы. Если бы встретить ее предстояло по всему фронту – дело сносное. Османы на легконогих лошадях не имели кирасир или драгун. Не могли таранным ударом пробить бреши в пехотных рядах, ощетинившихся штыками.
Но горе-то в том, что волна покатила на передовые части Бенкендорфа, который никак не ожидал такого подарка для своих улан. К чугуевцам неволей прибилась часть ольвиопольских гусар – остальные были просто сметены. И Шурка вместо обороны развернул их в атаку.
Сшибка, так сшибка. Помирать? Все там будем.
Он несся, вытянув вперед саблю, развернув ее для первой, доброй отмашки, – и жизнь на мгновение показалась такой легкой, простой и хорошей. Такой правильной и быстрой, словно все время сужалась к этой секунде, веером расходясь за спиной, захватывая людей, страны, встречи, книги, любовь, вражду… Вся она смыкалась на стальной глади выставленного клинка. Железо резало воздух, скользящий дальше по голой руке.
Шурка не терпел в бою перчаток. Смерть надо трогать голыми руками, босой кожей. Она ведь баба и тоже хочет любви. Она ведь выбирает лучших!
Странно, что так долго не выбирала его. Щадила? Хотела еще и еще раз? Искала удовольствия? Полковник всегда знал, как его доставить. И получить.
Клинок врубился в гущу турецких передовых. Замелькали их сабли. Кривые, изогнутые, чуть не как бумеранги дикарей. Сколько золота! Сколько камней! Какие красивые люди! В шелку и парче. Почему без нагрудников? Хотя бы кожаных.
