Он сам командовал только батальоном – пятью эскадронами чугуевцев. Но, если поскачут они, следом устремятся остальные.
Бенкендорф поднял саблю. Ах, как неохота без приказа! И он не осмелился бы, если б не рейды, не партии, не поиски – не казацкое шалое счастье. Сам себе командир. И сам за себя в ответе.
Уже скомандовав: «Вперед! Марш! Марш!» – полковник увидел два Воронцовских пехотных каре, о которые, как волны, дробились вражеские всадники. А пехотинцы стояли и падали, выставив штыки, и продолжая сжимать их даже мертвыми руками.
«Мы будем жить долго и счастливо!»
Эскадроны Бенкендорфа, игнорируя сумятицу из своих и чужих, совершили почти экзерциционный «заезд влево». Хорошо иметь дело с регулярными! Их учат на маневрах. Они оставляют разум в покое и просто слушают команды. Грохот, дым, турки, гусары, казаки – все обтекло их как вода.
А дальше Александр Христофорович ударил во фланг прорвавшихся анатолийцев. Как он и рассчитывал, к его батальону пристроились отбившиеся от своих полков верховые. Ноев ковчег – всякой твари по паре. За уланами развернулся целый кавалерийский хвост. Удар был такой силы, что конница Бошняка не выдержала. Разом смешалась и начала откатываться, бросая чужие пушки, искореженные повозки обоза, мертвую обслугу.
Турки были опрокинуты. Движение чугуевских улан знаменовало общий натиск кавалерии. Затем ударили егеря. Оживилась артиллерия. Еще четверть часа, и неприятель бежал. Хуже – он попал в капкан, накрытый пушечной пальбой. А те храбрецы, что прорвались к укреплениям Рущука, очутились под метким ружейным огнем со стен. Лишь немногие анатолийцы сумели выскользнуть и ускакать далеко на юг.
– Сынок! – Кутузов обнимал его перед полком. – Минута решает дело! Твоя минута.
Воронцов приметно хромал. Не рана – легкая контузия в ногу. Но был весел и почитал друга спасителем.
– Я даже помолиться успел, между делом. Думал, аминь.
Бенкендорф поддерживал его одной рукой и был в смущенном восхищении от самого себя.
– Как думаешь, дадут мне Георгия?
Декабрь 1815 года. Смоленская губерния.
Три года назад, казалось, мы только за Березину и обратно. Кутузов горой стоял против Заграничного похода. Сколько еще жизней? И кому выгода от унижения Бонапарта? Одной Англии. Русские еще умоются кровавыми слезами, еще испытают железную хватку новых хозяев жизни. Пока союзников.
Но старик-командующий умер, а государь думал иначе: «Наполеон или я. Я или Наполеон. Вместе мы быть не можем».
Не мог и остальной мир.
Век, словно вздохнув, сбрасывал с себя тяжелые сны и начинался заново. Победа будила столько радости, столько неохватного счастья, что вдовы на балах пускались в пляс, выбирая новых мужей среди выживших, с виду бравых калек. А те, забыв о хворях, искали потерянное на военных дорогах счастье.
Бенкендорф получил сначала бригаду. Потом дивизию. Поехал в Витебск. Тут Бонапарт вылез с Эльбы со своими «ста днями» и «полетом орла»[24]. Был разбит при Ватерлоо. Русские не успели. Зато Александр Христофорович двинулся к Вильно и на обратном пути заглянул под Смоленск.
Ему многих сватали в ту пору. И что такое была девочка-вдова в глуши, возле деревеньки Воглы?
Она задолжала ему ночь? Да мало ли таких ночей!
Он отдал ей дневник? Уже серьезнее.
Зачем? И сам не знал. Сдуру потянуло. Закрывал глаза и не мог представить лицо. Сколько лиц смешалось! Но хорошо помнил ощущение дома – Нутряного тепла, древесного угля и свечного нагара – исходившее не от стен, а от женщины.
Почему-то казалось, что в Мокром канун Рождества. Все время Сочельник и все сидят за столом. Елизавета Андреевна, две крошки в чепцах-кочанчиках, их суровый управитель. Тарелки расставлены. Вот пятый прибор. Ждут его.
С десятком казаков генерал-майор разыскал имение. Хотя плутал, сбивался, ничего не помнил.
Дом был тих. Заперт. И еще когда сбивали замок с двери, Бенкендорф знал, что пуст.
А чего он, собственно, хотел? Люди подались поближе к обжитым местам. Корова сдохла. Или еще какая напасть. Уж не разбойники ли?
Нет. В комнатах заметно прибран скарб. Как перед отъездом. Сами ушли. Это немного успокоило генерала. Он прошел по пустым покоям. Гулко. Холодно. Все чужое.
Поднялся на второй этаж. Вспомнил и не вспомнил. Спальня. Кровать без постели. Пыльное зеркало.
Посмотрел на себя в серую прозрачную гладь. Хорош! Искать вчерашнего дня после стольких сегодняшних!
В Париже он про нее не помнил. В Лондоне тоже. Еще совсем недавно в Витебске думал только о Бонапарте – опять поход, опять жизнь. Так чего же вдруг занадобилась?
Если бы Бенкендорф умел отвечать на такие вопросы, не был бы самим собой.
Спустился в детскую. Полкомнаты занимала печь. Давно не беленная, с черными зализами сажи. На ней углем по холодному, мертвому боку были отмечены черточки: дни, недели, месяцы.
Александр Христофорович вдруг вспомнил, зачем отдал тетрадь. Его свистопляска, поминутные изменения, многолюдье и топтание чужих ног в голове. Ее пустота. Ожидание. Невозможность изменить предначертанное.
