— А по-моему, человек — не червяк, из земли вырасти не мог, он только уходит в землю, а пришел, возможно, и с небес. Мне близка мысль Марфы: чем верить в какую-то мифическую силу Христа, явно не всесильного, теперь уж и убеждать в этом никого не надо, даже самих церковников, то лучше подумать о силах, которые направлены на нас из этого неохватно могучего звездного неба… А вот об этих силах мы знаем пока ой как мало… Ну, ученые, может, что-то и открывают. Но мы-то с тобой в народе совсем мало знаем. Только думаем о небе, поражаемся его красотой, силой исполинской, страшимся его тайн… А больше-то дано ли нам узнать?!
— Ну, а все-таки камень «Васькин лоб» откуда?
— Еще в детстве я слышал, что камень этот не вырос из земли, а упал с неба. Но было это давно, потому как чудь, которая здесь жила до прихода новгородцев, считала его небесным и священным.
— А когда это было?
— Новгородцы пришли в тринадцатом-четырнадцатом веке, так что, считай, веков десять он точно лежит на нашем угоре.
— Тысячу лет?! Вот это да! — Такая цифра меня просто потрясла.
— Может, и более, я называю тебе приблизительно, от таких пор этот камень известен.
— Вот тебе и «Васькин лоб».
— Это в шутку так назвали, когда расчистки распахивали в двадцатых годах, Ваське Ануфриевичу этот участок выпал вместе с камнем. А он и заегозил, мол, несправедливо: «Какая земля, когда камень почти одну треть занимает?» Мужики заупрямились что-то, я уж не помню в подробностях. Он вскочил на собрании и кричит: «Глядите, мужики, я лоб себе расшибу об этот камень, если земли не прибавите. Замру раньше времени, будете виноватыми…» Все смеются: «Давай, Васька. Попробуй, чей материал крепче». Земли ему, конечно, прирезали лоскут. А камень так с тех пор и прозывается «Васькин лоб»…
Так мы и подъехали к Нобе. За ночь вода в реке спала, брод оголился и тихо шумел ручейками на гальке. Селивёрст Павлович распряг мерина, оставив дроги на этой стороне и спустился к воде, окликнув меня. Одной рукой взял под уздцы мерина, другой — ухватил меня за руку, и мы двинулись на другой берег. Успешно перешли и отыскали колхозные дроги, запрягли мерина. Селивёрст Павлович усадил меня в дроги, а сам, взяв под уздцы лошадь, как вчера Марфа, повел ее по пожне. Когда мы вышли на дорогу, он ужаснулся, увидев лесоповал и просеку, будто вырубленную, из вырванных деревьев. Он ходил смотрел и поражался.
— А под какой елью вы были?
Я показал ему наше убежище.
— Подожди-ка, так это та самая ель, когда по весне шатун тебя нашел с мешочком муки?
— Тут…
— Ай да Марфа, она тебя спасла. Ей ты теперь жизнью обязан. Как только она оказалась с тобой рядом, будто ее бог послал? Есть еще в ней колдовская сила…
По дороге нам еще не раз попадали поваленные деревья. Но ураган не обошел и Лышегорье, от Нобы он спустился по Мезени и снял крыши на всех домах по берегу, а несколько амбаров и бань, стоявших на высоком кряжу за Домашним ручьем, сбросил в воду. Через Лышегорье он пролетел за пятнадцать минут и оставил всех в страхе и напряженном недоумении.
…Селивёрст Павлович решил сразу же заехать к Семену Никитичу, а потом домой. Меня послал впереди себя, мол, узнай дома ли он. Увидев меня, Семен Никитич бросился в сени и на крыльцо, я — за ним. Селивёрст Павлович поспешил навстречу ему, они крепко, ухватисто обнялись, словно вросли друг в друга, и так стояли в молчании, не шелохнувшись, пока вновь не почувствовали всю реальность свершившейся встречи.
Я понимал, что теперь им не до меня, и поехал к конюшне сдать мерина Афанасию Степановичу. Тот был немало удивлен и поражен, встретив меня:
— Матушка твоя извелась в беспокойстве, чай тебя вдоль… Не случилось ли что?! Буря такая, чай, покойников из могил на кладбище выдула, а уж живому — где, чай, спасение…
А сам, не глядя на меня, прежде осмотрел мерина, распряг его, снял хомут, убедился, что мерин в добром состоянии, запустил его в стойло, тогда и за меня принялся.
— Пойдем домой, будет тебе трепка, чай. Чего, чай, скрыл-то, что Семен Никитич просил не ездить?..
— Мы поняли, что он Леньку просил не ездить. Это ясно, — слукавил я, — отец домой вернулся, а он поедет.
— Не хитри, в такое беспокойство всех ввел, чай, тут уж и Ляпунов, и Евдокимиха прибегали, всё за мерина волновались. Вдруг сгинет, Ляпунову отвечать, ребенок поехал, с тебя какой спрос, чай, его вдоль… Что же ты так на дороге и стоял или спрятался?
— Спрятался. — Говорить мне об этом и вспоминать все сначала совсем не хотелось.
