— А начальник вдруг тихо, вкрадчиво спрашивает меня: «Так кто вынес письмо на волю?! Фамилию и когда?» — «О каком письме идет речь?» — отвечаю. «Не паскудничай, дерьмо уголовное, все ты знаешь. Или на Колыму обратно захотел, освежиться в болотах? Могу. Только правду выкладывай». — «Не ведаю, о чем речь. Все письма отправляю установленным порядком». — «В установленном — такие письма по адресу не доходят. Ты знаешь это, не новичок в нашем деле». Снова твердо ему говорю: «Не ведаю, гражданин начальник, слал только в установленном порядке». — «В карцер, — заорал Рашпиль, — держать, пока не признается!..» Ведут в карцер, сижу в одиночке холодной сутки, вторые, третьи. Кашель на меня напал, кровь горлом пошла, температура. Вызвали врача, тот настаивает на срочном перемещении в санчасть. Конвой ни в какую, только по личному распоряжению начальника. Врач вышел, позвонил и увез меня с собой. Пролежал я неделю, лучше не стало. Снова вызывает Рашпиль. «Ну, что, надумал?!» — «Не ведаю другого порядка». — «Не таись, дерьмо уголовное, тебя научил написать это письмо и отправил его на волю твой бывший сосед, предатель и негодяй, он сам в этом признался, не выдержал. Вот его показания, прочитай и подпиши». И подает мне листки, исписанные таким каллиграфическим, писарским почерком. «Это он сам писал?!» — «Сам», — отвечает Рашпиль. «Я услугами его не пользовался и подписывать не буду». — «Что же, снова в карцер?! Ведь сдохнешь, мне тебя жалко, все же Зимний брал, таких, как ты, мало… Кому-то и внукам о революционных великих делах рассказывать надо… Не таись, и покончим эту канитель…» А у меня опять кровь пошла, прямо в кабинете, фонтаном хлестанула. Снова отвезли меня в санчасть. Тут врач мне и говорит: «Подержись, тебя должны выпустить, письмо есть с резолюцией Самого. Рашпиль уже перебрал, хотя ты знаешь, ведь им лишний свидетель на свободе не нужен. Но и не хотят, чтоб ты здесь, уже освобожденный, умирал». Действительно, как только я немножко отошел, Рашпиль снова вызвал. «Подумал?!» — «Я ведь уже сказал: «Не ведаю». — И сам теперь уже посмелее смотрю ему в глаза. — Чего ты еще придумал?» — «Подойди ко мне». И подает письмо. «Ты писал?» — «Я, гражданин начальник». — «Уголовщина! Читай, что в углу написано, скотина». Читаю: «Освободить за неимением уголовных улик и учитывая заслуги перед революцией. И. Сталин». «Что же вы тогда держите меня?!» — но голос от бессилья задребезжал, сорвался.
«Вот документы, через полчаса ты должен быть за воротами». — «Да я же пеший до поселка не дойду». — «Значит, умрешь по дороге. Понял?» Конвой довел до ворот, предъявил документы, я вышел, да тут же и сел на землю перевести дух.
— Видишь, чай его вдоль… — зло выругался Афанасий Степанович, — и уж власть не его, распоряжение высокое дадено, а он все кобенится, все нрав свой выказывает. Что за порода такая?..
— Скажи, Семен, и указание Сталина ему не главный голос? А чей же тогда главный?!
— Видно, распоряжение такое от начальства было: проверить, узнать, вытрясти все, а потом и отпустить. Но тут ведь всегда есть опасность, они — волки опытные, открыл рот, тебя и захавают снова, наплетут, навяжут, глядишь, и опять в грехах…
— А ты, Тимоха, уж раскатал губы, что твое письмо помогло, чай его, гляди, судьба такого парня Семену Никитичу подвернула, вот, чай, человек, чай, помощник в добром деле. Небось и пострадал еще за тебя?
— Вряд ли, я же не подписал бумагу, а он сам никогда не признается. Те листки, что Рашпиль мне предъявил, не он писал, у него почерк мелкий, заковыристый. Рашпиль-то думал, что я не знаю, как он пишет, вот и пустился на подлог… Уж почему тот, сосед, мне помог, не ведаю, может, душу хотел освободить… Сколько ему греха досталось…
— А может, он просто хороший человек? Разве такое исключено? — спросил я Семена Никитича.
— Ну при чем тут хороший человек, Юрья, тришкин кафтан. Видит он, Семен болен, тяжело болен, что же у него, сердце каменное. Не все же там Рашпили, едёна нать, верно я говорю, Семен?
— Всякие и там встречаются, Тима…
— А что за народ, чай, сидел, кто такие, откуда? — поинтересовался осторожно Афанасий Степанович.
— С тобой на Выселки какой народ приехал?
— Добрый, крепкий, умелый, хозяйственный и весь за Советскую власть…
— В основном, такой же и у нас был, за редким исключением, кто уж свою вражью ненависть и там не скрывал. Но таких-то и мы не жалели, их чаще всего держали отдельно от общей массы, как бы что не случилось…
— Но твой Рашпиль, Семен, не выходит у меня из головы. Что же он, вот так и обзывал тебя этими жуткими словами?
— Не придумал же я, Селивёрст, такой у него был жаргон, перемешанный матом. Но уж мат-то я не буду вам повторять…
— Не надо, тришкин кафтан, мы легко его сами дофантазируем.
— Так этот Рашпиль ведь тоже не немец, свой. Что же он, по-другому исполнять обязанности не умеет, не может или не хочет? Ведь служба-то у него государственная?
— Ну, Селивёрст, о чем ты меня спрашиваешь?! Я, что ли, его на эту службу подбирал и назначал? Какая служба — такой и человек на нее идет.
