Тело было легким, невесомым, я испытывал мягкое безболевое головокружение, как после долгого сна в поле на травяной меже, когда воздух целительно входит во все поры и наполняет сердце радостью. А перед глазами еще стояла Земля в небесном ореоле, постепенно превращающаяся в светящуюся точку. Восстановление картины захватывало дух. «Странно, что там, в небесах, я воспринимал все спокойно… Ведь Земля-то такая маленькая точечка во Вселенной, как же мы на ней живем?! Кто дает ей спасительное движение в космосе, сохраняет от гибельного вторжения других планет и космических тел! Ах, Земля-Земля, наш маленький зеленый дом. Даже при твоей малости тебе дано бережно нести нас в этом огромном, бесконечном пространстве и радовать своими щедротами, своей добротой и неистощимой любовью к человеку».
У меня хлынули слезы умиления, благоговения перед Землей, перед ее небесной красотой, перед чудом, которое она несет в себе, перед ее космической тайной. «Если Земля такая маленькая и хрупкая, как стеклянный шарик, то как же мал человек со своими совсем скромными физическими возможностями, по сравнению с этим внеземным миром… Почему же мы так беспощадны, так небережливы друг к другу? Видно, человек что-то очень важное не открыл для себя, не открыл, чтобы перед лицом этой огромности понять себя, свое происхождение, свою природу… Вот так сон приснился мне!..» Изнутри меня переполнял неведомый доселе свет радости, жажды жизни и столь же устойчивый вкус горечи, печали…
Я решил возвращаться домой, осторожно уцепившись за выступы и не найдя опоры под ногами, оттолкнулся, стремительно скользнул по отвесной боковине камня вниз и упал на траву к чьим-то ногам. Когда поднял глаза, то очень удивился, увидев, Марфу-пыку. Она стояла рядом с камнем и улыбалась.
— Что, налетался? П-по-посмотрел на Землю с небес…
— Откуда вы знаете?
— Я ведь обещала тебе открыть тайну камня…
— И что же я, действительно летал за небеса? — Удивлению моему не было предела.
— Ты видел Землю такой, какой ее видят со звезд и какой ее увидят когда-нибудь земляне, если п-по-по-поднимутся под небеса.
— Вот так чудеса! А я думал — это сон.
— Сон сну — разница. По моей воле ты п-пэ-пэ-пережил чудо-сон…
— Но вас же здесь не было?
— Я сегодня утром вернулась в Лышегорье, призвала тебя к камню и была с тобой все время. Теперь ты знаешь его чудодейственную силу. Если случится, мы с тобой еще слетаем в небесную высь, может, и еще дальше. Беги домой, п-п-п-путешественник, да п-по-по-побереги Антонину…
Я вскочил на межу и побежал, не оглядываясь, а из головы не выходили ее последние слова «побереги Антонину», ведь так же и сказала мне Лида. «А что, если Марфа-пыка является в образе Лиды и несет ее добрую волю? Вот так диво, если это так…» Загадка крепко вошла в мое сознание и долгие годы мучила меня, пока не нашлось ей естественного разрешения, как и бывает всегда в жизни.
А вот Старопова после ночного столкновения с нами в Верхнем заулке совсем взбеленилась и не давала Антонине нигде проходу. Так и вызывала на скандал. То прямо на улице брань затеет, пытаясь вовлечь и баб, упрекая Антонину в невоздержанности, то к жене Ляпунова явится, чтобы склонить Ларису Александровну на скандал с Антониной, то к Марии Кузьминичне придет с упреками, что та совсем дочь распустила. Словом, уж по всему Лышегорью она, как могла, ославила Антонину. И каких только бранных слов о «худом поведении» Антонины она в эти дни не сказала и по поводу и без повода, а то просто со зла!
И все же, несмотря на всю свою ретивость, поддержки ни у кого в селе не нашла. Хотя, судя по всему, бабы не одобряли и Антонину. Кому из них не хотелось бы жить чувствами, да разделить-то их чувства, по тем временам, было некому. И они, не выявляя друг перед другом особых порывов душевных, считали за добро умение сдерживать себя, жить ради детей, забыв о вольности земных желаний. Потому и Антонину не хвалили… «При таком-то муже могла бы сердцу волю не давать», — рассуждали они.
Но и Староповой, несмотря на все ее хлопоты, помогать не стали, зная, что не ради тихой и беззащитной Ларисы Александровны и ее детей она старается… А мужики, те и говорить всерьез о ней не хотели. Это все еще больше взвинчивало и подзадоривало Евдокимиху, возбуждало ее и без того необузданный норов.
Одно только меня поразило. Во всех этих пересудах об Антонине никто не произносил имени Ефима Ильича, будто его не было вовсе. Но ни тогда, ни после я так и не понял этого молчаливого «сговора» против него. То ли они считали, что Антонина молодая больно и в девках она еще не походила, оттого и страсть неудержимая возникла. То ли уж таково правило жизни в наших краях, что чувство большое, если даже оно не лучшим образом складывается, всегда у людей тихую поддержку находит. Вроде бы как и все остальные, кто чувством этим никогда не жил и теперь в чужой стихии сами душевно свою жизнь проживали.
