Так это или не так, но по всему получалось, что люди душой желали, чтоб Антонина целиком, без остатка, прожила любовь свою к Ляпунову, и приезд Ефима Ильича не торопили. Но с молчаливого согласия лышегорцев отношения Антонины с председателем возымели совершенно неожиданный для всех исход еще до возвращения Ефима Ильича из Архангельска…
Июнь был тихий, теплый, люди вечерами возвращались с пожней усталые, но довольные, что стоит хорошее, устойчивое вёдро, травы поднялись густые, богатые разноцветьем, и сено, по всему, ожидалось доброе, душистое. Косили пока на ближних к Лышегорью пожнях вдоль Койнасского ручья и на заливных лугах возле Мезени. Рано с зарей вставали и возвращались поздно, в белых, низко стелющихся сумерках.
В тот день Ляпунов вместе со Староповой объезжали пожни. Начали с тех, где уж вовсю шла косьба. Торопились, чтоб до полудня выехать к дальним — по речке Нобе, куда в ближайшие два-три дня повезут колхозников на целое лето. Там были самые хорошие травы и главный сенокос села.
Нигде не мешкая, они объехали почти все пожни вокруг Лышегорья и собрались уж на Нобу, но Староповой понадобилось зачем-то срочно в сельсовет, так что с выездом на Нобу они припозднились. Ляпунов предложил отложить поездку и посмотреть травы на росе. Старопова стояла на своем — ехать сегодня, но с ночевкой, чтобы пожни перед Нобой посмотреть вечером, а за Нобой — завтра утром. Он уступил неохотно и осматривал пожни бегло, торопливо, вполглаза. Все время держался впереди, нещадно погоняя Орлика по лесным дорогам. Старопова обратила на это внимание сразу, но не оговаривала его и терпеливо поспешала, подхлестывая Пальму, зная, что объехать все им вряд ли удастся, как бы он ни гнал. И с надеждой ждала, когда они в одной из летних изб устроят привал на ночь.
За последние месяцы, пожалуй, впервые они так долго были рядом, вдвоем. И она особенно остро почувствовала, что давно не была с ним наедине, соскучилась, истомилась. Погоняя Пальму, чтобы не отстать от Ляпунова, она вспомнила, как весной, еще по снегу, он приходил к ней. «Когда же это было? В апреле… А теперь июнь на исходе. Выходит, с распутья не бывал. Месяца два верных уж прошло, — и в сердце ненароком кольнуло пронзительно и больно. — И все из-за этой девки. Что за приманка в ней? Молодость? Так это преходяще. Может, я зря ему прощаю, построже надо. А то льнет к ней, бесстыдно льнет. И со мной что-то происходит, будто бес какой вселился. Все меня раздражает, всех готова прижать, наказать. Глухо на сердце у людей, глухо, молчат. А если опрокинут? Может, потому он и перекинулся, заячья душа. Не опрокинут, куда им, обессилели после войны. А может, я озлобилась, и душевного тепла меньше стало, но озлобилась-то из-за него. Льнут бабы к нему, просто спасу нет. Не зря Селивёрст меня так настойчиво склонял подумать о Ляпунове, видно, знает мудрец, в какой омут меня затягивает эта шальная страсть.
Но ведь как нам хорошо было зимой. Поедем с ним в райцентр на совещание лесом, на безлюдной дороге друг к другу в санях прижмемся, он крепко обнимет меня, а рука его уж там в моем тепле, под всеми одежками, жадно скользит, холодом кожу обжигая. Аж дух перехватит от одного прикосновения, до чего хорошо было, тревожно, сладко. До него я глуха была к мужской ласке. И не думала и не гадала, что постель с ним может все во мне обнажить, будто кожу с меня сдернул. А ведь почти пятнадцать лет я до него была женщиной. И сколько мужиков было, и парней яристых, отчаянных, сильных, а вот легко забытых. Но сегодня уж он мой. Только мой, на целую ночь! Боже, счастье-то какое…»
Ей всегда нравилось быть возле него на людях не прячась, быть подолгу и постоянно чувствовать, что он принадлежит ей. Все другие бабы в Лышегорье могут только тайно желать его, смотреть ему вслед, вздыхая в ожидании его счастливого ночного прихода. Ей и в голову не приходило, что он уже принадлежал другой. Когда Ляпунов сказал, что остальные пожни они осмотрят завтра, а теперь, мол, пора домой, она вспылила, не сдержалась. А он будто ждал этого…
— Надоели вечные упреки, преследования. Хватит. Нам говорить больше не о чем. — Он повернул Орлика и, пришпорив, бешено понесся в сторону Лышегорья.
Она опешила. И не поняла: то ли он шутит, то ли всерьез. Но, подождав, решила: пожалуй, не шутит, а просто воспользовался ее горячностью. И, горько хмыкнув, тоже скоро погнала Пальму в сторону села, потрясенная и возмущенная его выходкой. Догнала его почти у Лидиной гари, попыталась более сдержанно выяснить, что бы все это значило, почему он ее избегает. Он молчал и был настроен, судя по всему, не объясняться.
Она опять не сдержалась и пригрозила, что в первую же совместную поездку в Лешуконское поставит о нем вопрос в райкоме.
Но в этот момент она показалась ему настолько постылой, чужой, что сама мысль о близости переворачивала все внутри. И слова слетели у него сами по себе, без какого-либо внутреннего сопротивления и страха:
— Я не могу тебя видеть, неужели ты не способна это понять, да я тебя ненавижу…
