Он присаживается на кровать, мягко проводя по щеке ребёнка. Он помнит, Кэйю в семье никогда особо-то и не любили, особенно после проявившегося клейма на глазу. Знает, что порою был её единственным собеседником, после того, как она научилась ходить, помнит, что ему запрещали разговаривать с ней слишком много, словно знали, что ребёнку дорога на эшафот, а потому пытались сильно не баловать чужим общением и вниманием, чтобы камеру перенёс легче, чтобы цепляться было особо не за что…
И ведь ребёнку не объяснить то, что с ним не разговаривают не потому что он какой-то неправильный, а потому что ему запретили, что она не наказана, что она ни в чём не виновата, что всё хорошо…
Потому что, ничего хорошо не было, потому что клеймо на глазу было реально, как и угрюмые стену темницы и тяжёлые цепи, натирающие детские руки, и хлёст кнута, и его звонкий удар по спине, за излишнюю слабость…
Её детские кошмары утихли лишь под звёздами, по милости ненавистных богов, и он собственноручно вернул её в них. Осторожно проводя по голове ребёнка, стараясь игнорировать разъярённый крик и чавканье плоти, он оставляет осторожный поцелуй на лбу дочери, обещая себе защитить её от кошмара… И плевать, что он не сумел спасти от него Кэйю, плевать, что сам затащил её в самую глубокую бездну, сам заставил прочувствовать то, что всё это происходило с ней было реальностью…
***
Дайнслейф знает, Кэйа либо не разговаривает с дочерью вообще, либо делает это очень редко, не забывая обвинить их двоих во всех её бедах. И по сути, он действительно собственноручно заварил эту кашу, знает, что ночью, разделяя постель, Кэйа будет ненавидеть его, пытаться выцарапать ему глаза, извиваясь под ним, ведь избавившись в себе от постороннего, стало совершенно очевидно то, что она ни в коем случае не решила оставить всё как есть, что она всё та же Кэйа Алберих, лелеющая свою влюблённость к Дилюку Рагнвиндру, совершенно точно ненавидящая их ребёнка и его самого…
И даже в постели, когда её глаза зажмурены, а сама она стонет под ним, когда прячет нос в его шее, жадно вдыхая осточертевшие перец и мак, почти что глаза её выедающие, она шипит, шипит о том, что однажды обязательно от них избавится… И тот лишь сильнее бёдра девушки стискивает, оттягивая её голову назад, вгрызается в глотку, напоминая о том, что она будет подчиняться ему. И пусть он не в силах её заставить любить дочь, он может удержать её от глупостей, хоть и видит, как нарочно она пересаливает или, что ещё хуже, переперчивает пищу дочери, как озлобленно смотрит ему в спину, когда он посвящает ребёнка в своё мастерство, знает, что она злится и обижается. Её, в своё время этого всего лишили, и само собой, исправлять это никто не собирался.
В такие моменты, она проводила по тёмым венам янтарного глаза, на почти позабытом языке звала бездну на помощь, звала, чтобы хоть на пару мгновений себя успокоить, чтобы от злости и зависти не позабыть себя, чтобы хоть на пару мгновений чувствовать себя лучше, думая, что её хоть раз услышат снова…
***
Понимать, что на поверхности прошло меньше года, в то время, как она отсчитала двадцать с лишним лет в треклятой бездне так странно и радостно… Как и понимать, что сбежав, она больше не видит, ни дочь, ни человека, крылья ей оборвавшего. Ощущать отсутствие меток безумно приятно, хоть и остались следы на коже, или шрам, который она сама себе нанесла, эту самую кожу срезая, она вновь чувствует себя свободной. И пусть она понимает, что ей придётся очень тяжело, она всё-таки решается, пишет письмо сводному брату, радостное-радостное, с привычным предупреждением. Отослать куда подальше ту, что будет на неё похожа и о ней, леди Альберих расспрашиваться, что это её ненавистная дочь и ей стоило огромных усилий уйти от них.
Получая от сестры письмо, Дилюк удивляется. Сравнивает с письмами, которые забрал из её квартиры в день исчезновения и недовольно шикает. Прищуривается, но всё же, принимает её, позволяет войти в дом, и видя чужую счастливую улыбку понимает, ей явно есть что сказать. Она поднимается на носочки и целует его в щеку. Ей так хочется остаться рядом с ним, и туманный цветок доверчиво раскрывается теплому огню, надеясь на то, что его не спалят дотла.
Спустя месяц, пришедшую спрашивать о ней девушку, пронзает клеймор, горящий чужим огнём. Кэйа смеётся стоя по левую руку от сводного брата, говорит о том, что это единственное чего она заслужила. На шее остаётся та самая желанная метка, В одно-единственное мгновение, Дайнслейф становится неприятным воспоминанием, о котором она иногда рассказывает Дилюку.
И когда крик девушки, дочери Кэйи затухает, когда её тело превращается в обугленные куски мяса, Альберих плюёт на них, вызываясь помочь тому закопать её средь виноградников. Она смеётся, осознавая, что её ребёнок лежит среди мерзких агентов фатуи.
— Ты встанешь на его место?
Дилюк соглашается.
