Лосеву было уже изрядно за тридцать, когда рифмы силою вещей перестали его занимать – в том виде, в каком они обуславливались советской реальностью. Даром что печатался Лосев с семнадцати лет и карьера у него высветилась скорее хорошая, чем плохая. Однако с годами открывалось, что скорее плохая, чем хорошая: после недолгой журналистской работы в газете «Сахалинский нефтяник» – тринадцать редакторских лет в детском журнале «Костер», с 1962 по 1975 год. Владимир Уфлянд отозвался на эту деятельность так: «Лосев артистично умел скрывать свои достоинства».
То есть предпочел скуке запрограммированного единства разлад и полноту автономного «копошения» «на грядке возле бывшего залива».
Многому в сфере частной жизни научила водка. «Водка была катализатором духовного раскрепощения, открывала дверцы в интересные подвалы подсознания, а заодно приучала не бояться – людей, властей», – умозаключает автор «Меандра». Словом, «всем хорошим во мне я обязан водке». Первый раздел первой свободно изданной книги стихов Лосева («Чудесный десант», 1985) называется «Памяти водки». Это память об артистической «жизни напоказ», но никак не о «жизни показной»; запечатленный опыт отчуждения от карьеристских потуг – противоположный практике закулисного куража карьеристов. Сердце Лосева было там, где его звали «Леша», а не «Лев Владимирович».
В 1972 году из Ленинграда уехал в эмиграцию Иосиф Бродский, иные друзья перебирались в Москву. Жизнь откочевывала в «спальные районы». А главное, все как-то вдруг обрыдло. По-гоголевски скучно стало на нашем советском свете. По-некрасовски отвратно. Детство кончилось. Юность, увы, тоже. Да и молодость – прошла.
11 февраля 1976 года, тридцати восьми лет от роду, Лев Лосев улетает с женой и двумя детьми в сторону США.
Настоящее лицо Льва Лосева читатель узнал как лицо перемещенное – на страницы эмигрантских и постсоветских изданий.
Его поэтический дебют состоялся в парижском журнале «Эхо» (1979, № 4). Подборке стихотворений сопутствовало эссе Бродского. Он охарактеризовал Лосева как поэта «крайне сдержанного», определив его роль в современной русской поэзии как роль «нового Вяземского». Но интереснее видеть этого сдержанного человека – раскрепощенным. «Сдержанный» – значит на самом деле подспудно разнообразный и даже – несдержанный. В чем Лосев как раз близок Бродскому – в приемах провокативного «устервления» лирического содержания, ни в чем остальном на нобелевского лауреата не походя.
«Сдержанность» Лосева дает о себе знать в его невольной приверженности эстетике «минимализма», легко объяснимой рациональным и скептическим складом его ума. Ума, достаточно проницательного, чтобы не удовлетворяться самим собой, а потому искать услады в опытах иррационального творчества. Раскрепощенное поэзией сознание незамедлительно порадовало Лосева явлением Хлебникова, одарившего изящно многозначным суждением: «И беззаботно и игриво / Он показал искусство трогать». Трогать когтистой лапой льва, но и трогать сердечно, душевно. Если тут получилось вроде как о Хлебникове, то перенесем сказанное и на Лосева.
«Я думаю, что думать можно всяко» – вот интригующий мотив его стихов.
В них тронута та же струна, что въяве дребезжала для их автора в приневском тумане: обрыдлость поздней советской жизни стала лирической темой. Вдохновение, по слову Иннокентия Анненского, можно найти и в сыром асфальте.
От романтического форсирования поэтической речи, возносящей поэта над миром явлений, в стихах Лосева улавливается лишь эхо. Без этого отзвука, без довлеющего себе монологизма поэзии не выжить. Но, как редко у какого другого поэта, у Лосева «порыв», «élan» обузданы авторской внутренней психологической установкой, косым взглядом на «господина Себя»: «Неприятно на собственный почерк смотреть, / на простывшие эти следочки». Это и есть чистый пример лосевской «сдержанности», усугубленное пушкинское «И с отвращением читая жизнь мою…»:
Способность отстраняться от самого себя заводит «освобожденную душу» далеко, позволяет взглянуть на весь мир, как на брошенное этой душой тело. Что и Тютчеву не всегда удавалось. Но вот несравненный образчик лосевской поэтики «перемещенного лица»:
Дыша чистым воздухом воображения, с такой высоты легко было разглядеть Валдайскую возвышенность в Нью-Хэмпшире – с сельцом Хановер, Михайловским тож.
