О закрой свои бледные ноги (Брюсов, 1895); Хочу одежды с тебя сорвать! <…> Уйдите, боги! Уйдите, люди! Мне сладко с нею побыть вдвоем! (Бальмонт, 1902; заметим потребность в уединении);
Я чту обряд: легко заправить Медвежью полость на лету <…> И помнитьузкие ботинки, Влюбляясь в хладные меха… (Блок, 1909, «На островах»; характерен сдвиг в сторону фетишизации одежды и обуви по сравнению с аналогичными сценами у Пушкина и Вяземского);
Глаз змеи, змеи извивы, Пестрых тканейпереливы, Небывалость знойных поз <…> Замиранье, обниманье, Рук змеистых завиванье И искусный трепет ног… И искусное лобзанье, Легкость близкого свиданья И прощанье чрез порог <…> Умывались, одевались, После ночи целовались, После ночи, полной ласк; Одеяло обвивало, Тело знойное пылало <…> Прижимались, целовались, Друг со дружкою сплетались, Как с змеею паладин… (Кузмин, «Сети», цикл «Любовь этого лета», 2, 4, 7; 1906; отметим как лексический, так и синтаксический прообраз начала «Пушкинских мест»);
Но отчего же я огневею, Когда мелькает вблизи манто? <…> И что тут прелесть? И что тут мерзость? Бесстыж и скорбен ночной пуант. Кому бы бросить наглее дерзость? Кому бы нежно поправить бант? (Северянин, 1911, тоже «На островах»); В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом <…> Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева <…> В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом – Вы такая эстетная, Вы такая изящная… <…> Ножки пледом закутайте дорогим, ягуаровым, И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом, Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом, И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым – Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!.. (Северянин, 1911; отметим роль экипажа и последовательное использование кода одежды); Я надела узкую юбку, Чтоб казаться еще стройней (Ахматова, 1913); Вдруг припомнила все – зарыдала, Десять шпилек на стол уронив (Блок, 1916);
На креслах в комнате белеют Ваши блузки (Вертинский, 1916); И падает шелковый пояс К ногам его – райской змеей <…> А где-то – гитаны – гитары – И юноши в черном плаще (Цветаева, 1917)[220]; И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал. И все терялось в снежной мгле, Седой и белой (Пастернак, 1946; «Зимняя ночь»); Ты так же сбрасываешь платье, Как роща сбрасывает листья, Когда ты падаешь в объятье В халате с шелковою кистью (Пастернак, 1949).
Открытая поэтами Серебряного века и разрабатывавшаяся ими всерьез, иногда с мелодраматическим налетом, эта мотивика подверглась затем решительному снижению – обнажению приема в буквальном смысле – у обэриутов. Ср. у Олейникова:
