В полдень вместе с супом ему просунули через решетку вечерний выпуск газеты. Он чуть не пропустил корреспонденцию на первой странице:
«ДВОЕ ТУРИСТОВ УБИТЫ В ЛЕСУ МАРЛИ».
«Что они мне морочат голову с этой историей?»
«ПОЛИЦИЯ АРЕСТОВАЛА УБИЙЦУ».
«Ну и прекрасно!»
Он развернул газету, и крик замер у него в горле. Под крупным заголовком он увидел свою фотографию, ту, которую так не любила Женевьева и которую сохранил Жорж. Жюльен схватился за прутья решетки и затряс ее изо всех сил:
— Я невиновен! Откройте!
Прибежал тюремщик:
— Не ори. Придет время, все объяснишь. Я-то тут при чем?
Жюльен тяжело опустился на койку. Тюремщик удалился, захлопнув дверь в коридор. Жюльен вздрогнул и разрыдался.
Долгие часы он повторял себе: «Спокойно. Ни слова. По сути дела, ты спасен. Эта глупая ошибка разъяснится, а дело Боргри тем временем пройдет незамеченным. Это же невозможно, ведь все это время ты просидел в проклятом лифте. Но вот уж о лифте молчи. „Ума-Стандард“, лифт, Боргри — табу».
Напротив послышался глухой звук.
— Прекратите хлопать дверьми, черт побери! — заорал Жюльен.
В камере напротив высокий негр продолжал танцевать, хлопая в такт розоватыми ладонями.
Жюльен заткнул уши.
Довольно молодой комиссар — если только это был не следователь — производил впечатление человека сурового и педантичного. Он носил пристежной воротничок и крахмальные манжеты. Может быть, чтобы угодить какому-нибудь своему начальнику, представителю старой Франции. Жюльен вновь обрел видимость спокойствия.
— Месье, в этой истории какая-то ужасная ошибка. Я сказал бы, это трагическое недоразумение. Мне дали газеты, и, к своему огромному изумлению, я узнал, что арестован за жуткое преступление, за убийство с целью ограбления, которое я не мог… вы слышите?.. не мог совершить!
Жюльен замолчал. Его собеседник как будто ничего и не слышал. Он сделал незаметный знак, из-за стола в дальнем углу комнаты поднялся человек, приблизился, положив перед Жюльеном его плащ.
— Это ваш?
— Да. Почему вы спрашиваете?
— Именно этот плащ вы носили в конце прошлой недели?
Он чуть не ответил: «Нет! Я носил пальто». Но вслух произнес уверенным тоном:
— Да. Я оставил пальто на работе и попросил секретаршу отдать его в чистку, потому что…
— Ваше пальто меня не интересует. Я спрашиваю, носили ли вы этот плащ вечером в субботу, в течение воскресенья и в ночь с воскресенья на понедельник?
— Да, — ответил Жюльен с досадой.
Чиновника, казалось, его ответ удовлетворил, и Жюльен насторожился. С этими хитрецами не угодить бы в ловушку.
Плащ унесли и принесли револьвер.
— Вы узнаёте это оружие?
Жюльен с опаской смотрел на револьвер, прикидывал в уме: «Боргри был убит собственным револьвером, итальянского производства. „Беретта“ или что-то в этом роде. А мой сделан в Сент-Этьене… На первый взгляд это тот самый. Но я читал в книжках, как полиция умеет ввести в заблуждение…»
— Ну, так вы узнаёте это оружие?
— Можно мне взять его в руки?
— Пожалуйста.
Жюльен схватил револьвер, пощупал, осмотрел. Как будто все нормально.
— Да, это мой револьвер.
— Когда вы его видели в последний раз?
— В субботу вечером, — ответил Жюльен не колеблясь. — Он был у меня в кармане… Не помню, оставил я его при себе или положил в машину.
На последующие вопросы он не ответил… карман… имеется в виду карман пальто… В вопросе «пальто — плащ» какая-то накладка. Надо разобраться, прежде чем отвечать.
Впрочем, никто не настаивал. Они были вполне удовлетворены.
Во дворе стоял красный «фрегат». Допрос продолжался.
— Это ваша машина?
У Жюльена вновь создалось впечатление, что ему подстраивают западню. Он внимательно посмотрел на регистрационный номер, на левую фару с треснувшим стеклом, на облупившийся лак на приборном щитке рядом с пепельницей, на оторванную тесьму на заднем сиденье.
— Да, — признал он наконец, — это моя машина.
Они вернулись в кабинет. У Жюльена было чувство, что он только что проиграл сражение. Он не понимал какое. Но он не был побежден. Он-то знал, что не убивал этих несчастных туристов! Что его ноги не было в Марли! Он даже не представляет, по какой дороге надо ехать в Марли из Парижа…
— Жюльен Куртуа, обвиняю вас в вооруженном нападении, ограблении и преднамеренном убийстве бразильского подданного Педро Карасси и его жены Жермены, урожденной Жермены Таривель, совершенном вами в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в Марли-ле-Руа, департамент Сена и Уаза…
Выслушав до конца, Жюльен медленно произнес:
— Я решительно протестую против этого обвинения. Я не убивал этих несчастных. Я не мог этого сделать.
У него было ощущение, будто в последний момент он удержался на краю пропасти: он чуть не упомянул о своем неопровержимом, но опасном алиби — лифте.
