Что же все-таки Супре искал в Лаик? И что нашел? Связана его смерть с какими-то тайнами или нет? В оставшихся бумагах оказалось немало любопытного, но ничего, что стоило бы убийства. Сильвестр не мог отделаться от мысли, что чего-то не хватает. Какой-то тетради, в которую Герман записывал свои выводы, или дневника. Впрочем, пропажу можно списать на Арамону. В свой последний приезд сын Лили настоятельно советовал сменить дурака, способного вызвать ненависть к себе и Олларам даже у бергера. Если дневники содержали похожие мысли и если они попали в лапы к капитану Лаик, тот не мог их не уничтожить. Тогда куда делся он сам? Отец Герман, унар Паоло, капитан Арамона… Что связывает их, кроме Лаик?
Сейчас старое аббатство пустует и ждет новых унаров. Прошлый выпуск прошел благополучно, новые капеллан с капитаном не замечали ничего необычного, хотя вышколенный фок Варзов служака честно составлял рапорт за рапортом, отмечая каждую мелочь, вплоть до разбитых тарелок и обнаглевших крыс. На первый взгляд все было в полном порядке, разве что требовалась замена подавшему в отставку ментору. Обычное дело, и все же Сильвестр взял перо и приписал «узнать подробности», после чего извлек из груды бумаг список очередных «жеребят». Пятьдесят два человека, и ни одного наследника значительной фамилии, сплошь вторые и третьи сыновья.
Эскрибаны[38] из канцелярии Высокого Совета не подкачали, дотошно перечислив всех, кому, согласно Реестру Франциска, надлежало пройти обучение. Еще одна традиция, которую давным-давно нужно менять, и лучше бы в год, когда в Лаик не окажется сыновей мятежных герцогов. Насколько было бы проще, если б того же Окделла оставили в Надоре… Сильвестр обмакнул перо в чернильницу и сделал соответствующую пометку в деловом журнале.
– Ваше высокопреосвященство, – доложил дежурный секретарь, – прибыла баронесса Саггерлей.
– Передайте в канцелярию: список унаров на утверждение герцогу Алва пока не отсылать. Будут некоторые изменения.
– Хорошо, ваше высокопреосвященство.
– А теперь пригласите баронессу.
Для своих лет Лилиан выглядела неплохо. Высокая полная женщина в темно-красном… Красивая прическа, морисские благовония, умело подведенные глаза, и все равно старуха! Старуха, убившая жившую в памяти семнадцатилетнюю хохотушку.
– Квентин!
Как давно его так не называли.
– Или, – Лилиан покаянно вздохнула, – я должна называть тебя ваше высокопреосвященство?
– Необязательно. Проходи, садись, рассказывай.
Надо бы сказать что-то приятное, Лили так старалась выглядеть получше, но язык не поворачивается. А он еще считал себя великим лицемером!
– О чем рассказывать? – Баронесса не глядя плюхнулась в кресло и слегка завозилась, устраиваясь, эту ее манеру он помнил.
– Ты и раньше так держала голову.
– А ты всегда смотрел так, что хотелось сбежать, – она знакомо хихикнула. – Сначала…
Это потому, что не понимал, чего она хочет, и боялся ошибиться. В семнадцать девушка смелей и опытней юноши, тем более при такой матери. В Дораке поговаривали, что Лили и Полина не воробьи, а морискиллы, но кто из гостей графа осчастливил жену капитана замка дочерьми, не знал никто. Или все это досужие сплетни и прелестная Антония хранила верность своему однорукому супругу?
– Лили, позволь еще раз выразить тебе свои соболезнования. Мне, право, очень жаль.
– Герман всегда был странным. – Лилиан рассеянно оглядела стены и потолок. – Мы были рады, когда он стал священником. Иначе бы он пошел в обычную Академию, и один Леворукий знает, чему бы научился.
– Ты хочешь шадди или вина?
Кто заметил, что нет ничего желанней и трудней перехода с «вы» на «ты»? Иногда перейти с «ты» на «вы» еще трудней и еще желанней. Зря он позволил назвать себя по имени, теперь придется звать чужую пожилую женщину Лили, хотя какая из нее Лили? Такая же, как из тебя Квентин!
– Вина, неужели не помнишь?
Раньше она пила тинту, а дорогие вина терпеть не могла. Считала кислятиной.
– Кардинал Талига не держит тинты.
– Тогда шадди.
Секретарь принес шадди и корзинку с печеньем. Жаль, он не запасся тинтой, с ней было бы проще сначала вспомнить, а потом забыть.
– Квентин, – подруга детства откусила от песочной звездочки и поднесла к темно-красному рту дымящуюся чашку, – Германа так и не нашли?
– Нет, не нашли, хотя искали очень тщательно… Мне очень жаль, но надежды больше нет.
А Лилиан совсем не похожа на убитую горем мать. Похоже, он ошибался, решив, что обязан разделить чужую беду. Можно было ответить что-то вежливое и обойтись без встречи, иногда вспоминая пахнущие вишней губы и огоньки в озорных глазах. Когда-то у Лили были большие глаза, а теперь самое заметное – щеки и очень красный рот. Почему к старости глаза становятся меньше, а носы больше?
– Квентин, – как странно она глотает, словно курица, – с чего ты взял, что Герман умер?
С чего? С того, что он исчез вместе с одним из унаров, бросив все, даже свои записи. А потом пропал и последний видевший их в живых свидетель.
– Я понимаю, что ты не хочешь верить в его смерть.
