Принято считать, каждый мужчина должен… Как там? Родить сына, посадить дерево, построить дом. Дочь для этой цели не очень подходит. Три внебрачных сына, как бы, компенсировали промашку Докучаева. В сумме, так сказать.
— …не сказал бы, что они умнее меня.
— Я не том! — опять поморщившись, прервал Шагин.
С Докучаевым всегда крайне трудно нормально разговаривать. Он или переводит разговор на другую тему, уводит куда-то в сторону, или тянет одеяло на себя. Говорит исключительно о своих проблемах.
Хотя, все мы не ангелы. Все грешим эгоцентризмом.
— Нынешнее молодое поколение, они — кто, по-твоему?
— Пофигисты! — не моргнув глазом, ответил Докучаев, — Им все по фигу. Кроме баксов. И своего убогого эгоизма.
— Убогого?
— Какого еще! Баксы, девочки, иномарка последней модели. Убогие существа. В них нет и сотой доли той самоотверженности, самоотречения, если хочешь, которые типичны были для нас, для нашего поколения. Погоди, мы еще доживем до тех времен, когда они пачками будут сдавать своих отцов и матерей в дома престарелых. Вспомнишь тогда меня!
— Считаешь, они — безнадежное поколение?
— Ну… если не все, большинство, во всяком случае. «С печалью я гляжу на это поколение!». Когда еще сказано.
У Шагина вдруг возникло неодолимое желание сейчас же, немедленно вскочить из-за стола, выбежать из квартиры Докучаева, сбежать по лестнице, даже не дожидаясь лифта, сесть в машину и помчаться на дачу.
В Алешкино, на дачу, увидеть Машеньку.
Срочно увидеть! Мистраль! Машенька! Мистраль!
— А девушки? — сдержав внезапный порыв, спросил Валера.
— Эти еще хуже, — без запинки ответил Докучаев.
Для него и в самом деле никогда не существовало никаких проблем. Он никогда не мучился сомнениями, раздумьями и все такое прочее.
— Поголовно все шлюхи или жлобихи. Или и то, и другое одновременно. В одном флаконе.
— Тебя послушать, мрачноватая картинка вырисовывается.
— Опыт, друг мой, Валера. «Опыт — сын ошибок трудных!». Время, конечно, все расставляет по своим местам, — глубокомысленно изрекал Игорь Докучаев.
Он очень любил эффектные броские фразы.
— Время лечит!
«И калечит!» — подумал Шагин.
Уже в коридоре перед дверью Докучаев, в очередной раз, нахмурившись, каким-то несвойственным ему неуверенным тоном вдруг произнес:
— Валерик! Ты это… не западай. Держись! Жизнь штука трудная.
— Ты о чем?
— Тут разведка донесла, — уныло ответил Докучаев.
«Неужели обо мне и Машеньке уже в Доме литераторов болтают!?» — испуганно подумал Шагин. Подумал и мысленно усмехнулся.
«Чего испугался, идиот?».
— Тебя на днях видели на Гоголевском бульваре.
— С кем?
— Ты был один.
— Это запрещено законом?
— Ты шел и разговаривал сам с собой. В полный голос.
Шагин помолчал. Потом вздохнул, пожал плечами.
— Что с того? В крупных городах, к твоему сведению, этим занимается каждый третий. Нервы, нервы у всех ни к черту.
— Нервы здесь ни при чем.
— Игорюня! Дорогой! С умным человеком всегда приятно поговорить. С тобой-то видимся редко. Приходится выкручиваться.
— Ладно. Это я так. На всякий случай. Не бери в голову.
Шагин спустился на лифте на первый этаж, но выйти из подъезда не смог.
Внезапно, как и все в последние дни в его жизни, пошел сильный дождь. Полноценный ливень. Со вспышками молний, с оглушительными раскатами грома, с мгновенно возникшими лужами на асфальте, все как положено.
Шагин стоял на крыльце подъезда и, прислонившись к косяку двери, курил. Смотрел на ровные струйки дождя, стекающие с козырька подъезда.
«Недавно был уверен, у меня куча друзей. Очередная иллюзия. Помутнение разума. Полно приятелей, знакомых еще больше, друзей ни одного. Да и вообще. Настоящий друг может быть только в единственном экземпляре. У фронтовиков бывает по несколько друзей, но это другая песнь.
По-настоящему другом мог быть Влад Егоров. Он, увы, уже там, откуда не возвращаются. Я очень хотел быть ему другом. Хотел ли он того же? Все-таки, разница в возрасте двадцать лет. Он был старше, мудрее, опытнее во всех вопросах. С ним поговорить можно было о чем угодно. Абсолютно откровенно. Обо всем на свете. Очень мне его не хватает.
Единственное, что я смог для него сделать, хоть как-то отплатить за его доброту и щедрость, издать в память о нем последнюю его книгу прозы. „Букет красных роз“. Все говорят, неплохая книга получилась. Хоть что-то я смог для него сделать. К сожалению, с опозданием.
Докучаев не друг. Нечего морочить себе голову. Так, приятель. Слишком закольцован на себе любимом. Ни черта вокруг не видит, не слышит. Вгоняет действительность в расхожие штампы литературной тусовки вокруг, да около ЦДЛ. Исчезни я завтра с лица земли, он и не заметит. О смерти Влада Егорова он соблаговолил поинтересоваться только через полгода после похорон.
