Много было произнесено патетических слов, однако проблема, которая стояла за трагедией писателя Юкио Мисимы, настолько трудно поддается анализу, сложна и тесно связана с принципиальными вопросами послевоенного развития Японии, что не терпит пафоса и фальши. Лишь трезвый ретроспективный взгляд на историю и не менее трезвый взгляд на современность, возможно, кое-что прояснит.
То, что «японцу» приписывается особый воинственный дух, следует отнести к области легенд. Тем не менее нельзя отрицать, что воинственный самурай с его мечом стал символом Японии. Когда видишь, как на экранах японских кинотеатров и телевизоров то и дело мелькают фрагменты диких сражений прошлых времен, сопровождающихся неистовыми воинственными воплями, то, не будучи даже сверхчувствительной натурой, испытываешь ужас, хотя в подобных экранизациях, возможно, больше вымысла, чем правды. Кроме того, если сопоставить эти картины с теми, какими богата история Европы в средние века, различия окажутся не слишком велики. И заключаются они не столько в воинственности, как таковой, сколько в общественном положении (самурая, рыцаря, воина), в традициях, в сознании, в этических категориях ценностей.
В 1192 году Иоритомо из дома Минамото был провозглашен сёгуном, верховным военачальником. Вдали от столицы Киото — многовекового центра Японии, он провозгласил себя в Камакуре главой правительства бакуфу (военной ставки). С тех пор вплоть до 1868 года в Японии господствовал сёгун или, выражаясь современным языком, политика в Японии определялась военщиной. Следует добавить, что военщина господствовала в стране и после 1868 года (вплоть до 1945 года). Хотя формально военные всегда действовали по велению тэнно, на самом деле император светской власти не имел (включая период новейшей истории). Это одна сторона медали, хотя и достаточно важная.
А вот другая. Самурай (или буси) — воин создал с конца XII века свою этику, основанную на строгом исполнении долга. Идейной опорой ее служили заимствованное из Китая конфуцианство, а также аскетизм духа, предписанный проникшим из Китая дзэн-буддизмом. Таким образом, созданная японским рыцарством культура, система ценностей стала господствующей в течение многих столетий и в значительной степени определяла японскую жизнь. Оказывает она влияние и на современность: многое из того, что сегодня в духовно-культурной жизни страны обозначается как «типично японское», в той или иной мере связано с длительным господством военной аристократии.
«За процветающую страну и сильную армию!» — гласил один из лозунгов нового режима 1868 года. Однако требование «сильной армии» в тот период уже не вязалось с представлением о «благородных рыцарях». Он, то есть «благородный рыцарь», хотя и не превратился в трагикомическую фигуру наподобие Дон Кихота, но все больше становился фикцией, которая потом иногда оборачивалась трагедией, как это произошло с Мисимой.
До 15 августа 1945 года Япония вела тотальную войну, закончившуюся тотальным поражением. Впервые за всю свою историю она была оккупирована чужеземными войсками и вынуждена покориться иностранному диктату. Поневоле пришлось идти на компромиссы, многие из которых вначале трудно было предвидеть. Кое-какие существуют и поныне, являясь причиной взрывов весьма большой силы. К одному из них относят действующую японскую конституцию, если и не всю, то некоторые ее статьи. Как была создана эта конституция, описывает в своих мемуарах бывший японский премьер-министр Сигэру Иосида.
Специально учрежденная японская комиссия разработала до февраля 1946 года несколько проектов новой конституции. Однако генерал Дуглас Макартур, главнокомандующий оккупационной армией, и его начальник штаба генерал Хэд Квартер категорически отклонили японские проекты и в начале февраля 1946 года представили свой вариант. «Оккупационные власти, — пишет Иосида, — сочли нужным продемонстрировать нам свои соображения по данному вопросу, так как наш проект мало чем отличался от прежней конституции». У японской стороны не оставалось иного выхода, как вести переговоры по американскому проекту, и в ходе переговоров она вряд ли могла что-либо изменить. Особенно непреклонным генерал Макартур был в отношении двух статей.
Речь идет о статье 1, объявившей императора «символом государства и единства народа», но, после того как тэнно лично высказался по этому поводу и, как пишет Иосида, заметил, «что он в определении своего статуса в качестве императора не смог обнаружить ничего сомнительного», вопрос был исчерпан, и угроза американского генерала, что институт императора может быть сохранен лишь при условии принятия японской стороной статьи в американской редакции, стала беспредметной. Сигэру Иосида успокоил своих коллег по кабинету, доказав им, что слово «символ» применительно к императору было выбрано по той причине, что для японцев император всегда считался символом страны.
