– Ты живой, мой мальчик! Ты с нами, дома! Остальное – ко всем чертям! Понятно, почему ты сидишь тут, на болотах – не хочешь показываться местным. Как не понять… Но теперь мы заберем тебя домой. Тебе будет лучше в своей комнате. Сестра тебя уже видела.
В ответ он услышал эхо свистящего дыхания, сопровождаемого характерными вздрагиваниями: Арман плакал.
– Изора меня видела? – переспросил он.
– Я отправил ее вперед – посмотреть, чем занята ваша мать. Я-то, дурак, решил, что моя Люлю наставляет мне рога, и разозлился. Ох как разозлился!
Не в силах совладать с эмоциями, Бастьен Мийе еще крепче сжал сына в объятиях и тоже заплакал.
По прошествии часа хижина на болотах снова опустела, и в окошке не мелькал огонек. Зато в фермерском доме все было по-другому. Люсьена развела веселый огонь в очаге, а Изора убежала стелить брату постель. Глава семьи раздавал указания, и никто не смел ему перечить, даже Арман.
Поставив локти на стол, молодой человек с горечью осматривал обстановку, в которой вырос. Отец уже открыл бутылку сидра и теперь суетился у буфета, как заправская хозяйка: доставал стаканы, искал на дальней полке коробку с печеньем.
– Ты пришел живым с этой бойни, сынок! – твердил Бастьен. – Только что ж ты так задержался?
– Расскажу, когда Изора спустится. Папа, мне трудно говорить из-за челюсти. Может, отложим разговор до утра?
Бастьен махнул рукой, соглашаясь. Он ни на миг не сводил с сына глаз. Если не считать обезображенного лица, Арман выглядел вполне здоровым. Он был молод и вынослив. «Руки крепкие, ноги сильные, – рассуждал фермер. – Будем работать вместе! Мало-помалу соседи привыкнут к его внешности, а если кто осмелится сказать хоть слово, я запихну его гаду обратно в глотку!»
В большую комнату вернулась Изора – бледная как полотно, с носовым платком в руках.
– Я проветрила комнату и застелила кровать, – тихо отчиталась девушка. – Арман, ты просил платок – вот, держи!
– Спасибо! Ты стала красивой девушкой, сестричка.
Это ласковое, неслыханное ранее «сестричка» привело Изору в смятение. Не глядя на брата, она поспешила поднести ему платок и присела у очага.
– Я видел тебя, и не раз, в Ла-Рош-сюр-Йоне, – продолжал Арман. – Узнал, что ты там живешь.
– Откуда? – удивилась девушка.
– Расскажи ей, мам!
Юноша обтер носовым платком свои деформированные губы. Если следовать медицинской терминологии, «люди, получившие ранение в область лица и в голову», часто страдали от избыточного слюноотделения, причиной которого была ограниченная подвижность челюстей. Арман не стал исключением; как и многие товарищи по несчастью, он попал в отделение больницы, в просторечии именуемое отделением слюнявых.
– Арман много месяцев был на лечении. Доктора пытались восстановить лицо, делали пересадки, но ничего путного из этого не вышло. Он скрыл от нас, что жив, потому что стеснялся своего вида. А потом, в начале ноября, все-таки решил вернуться. Только предпринял некоторые меры предосторожности. Сначала написал однополчанину, лишившемуся обеих ног, который живет в Вуване, чтобы тот навел справки о нас.
– Так, сестричка, я и узнал, что ты выучилась и теперь работаешь воспитательницей в частной школе господ Понтонье в Ла-Рош-сюр-Йоне, – перебил мать Арман. – Еще я узнал, что Эрнест погиб в числе первых. Бедный мой брат!
– Так это ты за мной следил? – догадалась Изора.
– Конечно, я! Заматывал лицо шарфом, надвигал пониже шляпу. И ни разу не осмелился подойти. Вернуться домой – большое счастье, но при условии, что ты не боишься напугать до смерти близких!
– Арман и мне прислал письмо, – добавила Люсьена. – Господи, что со мной было, когда я увидела его почерк! Он назначил мне встречу в хижине на болотах. Рассчитывал пожить там несколько месяцев, а я каждую ночь приносила ему еду и все остальное, что могло понадобиться. И ты ни в чем не нуждался, правда, сынок? А какое счастье для меня – разговаривать с ним, прикасаться… Сынок, для матери главное – когда ее дети рядом!
– И для отца тоже! – поспешил заверить сына Бастьен.
Изора оцепенела от обиды. В войну она была для родителей козлом отпущения, и Люсьена Мийе проявляла к ней не больше ласки и заботы, чем ее супруг. И вся родительская любовь, вся радость – они предназначались лишь для Армана. Больно признавать, как мало она для них значит. Однако Изора запретила себе плакать.
Арман заметил выражение ее лица и обратился к ней:
– Я часто думал о тебе, сестричка, – и в боях, в траншеях, а потом и в госпитале. Когда приходится ползать среди трупов, день и ночь нюхать кровь, порох и смерть, начинаешь по-другому смотреть на жизнь. Я обещал себе: если вернусь, крепко-крепко тебя обниму и скажу, что люблю, что ты не заслуживаешь такого обращения, которое было заведено у нас в доме. От нас с Эрнестом тебе тоже доставалось, мы тебя обижали и спокойно оставляли плакать в одиночестве в каком-нибудь закутке. Судьба несправедлива. Я вернулся, но не решаюсь тебя обнять… Нет, не могу!
