«Я его знаю, я точно его знаю! – пыталась сообразить она. – Я где-то видела эти руки!»
Она внимательно окинула взглядом внутреннее убранство комнаты. На узком столе стояла печка-спиртовка и две бутылки – одна с молоком, другая – с вином. В глубине – откидная койка с матрацем, на которой спал отец, когда ходил сюда рыбачить.
Изора вздрогнула и отпрянула от окна: мать обошла вокруг стула и склонилась над незнакомцем – нежно потрепала его по колену, а потом по руке.
– Будь сильным…
Она произнесла это шепотом, однако Изора услышала. Конечно, такая фраза могла бы прозвучать из уст любовника или любовницы, изнывающих в разлуке, которую незаконность их отношений делала неизбежной, но в голосе Люсьены было столько отчаяния, столько нежности, что предположение никуда не годилось.
Внезапно мужчина выпрямился и встал так, что его лицо попало в ореол света. Изора открыла рот, чтобы закричать от ужаса, но не смогла – шок был настолько силен, что у нее перехватило дыхание.
Чудовище! Она увидела лицо монстра – безобразное, покрытое шрамами, в котором не осталось ничего человеческого. Красноватая масса, на которой поблескивал один-единственный полуприкрытый глаз… А потом это существо произнесло несколько слов низким голосом – голосом, внезапно вернувшимся из прошлого. Изора сорвалась с места и побежала, петляя, как испуганный зверек: «Мама, никаких сил не осталось…»
Бастьен, который уже начал терять терпение, увидел, как дочь, спотыкаясь, несется по тропинке. Он спрыгнул на землю, закинул ружье за плечо и бросился навстречу.
– Ну?
Явный испуг Изоры оправдал худшие ожидания. В бледном свете луны, которая отражалась в тумане, подобравшемся к бричке совсем близко, девушка была похожа на привидение.
– Да скажи хоть слово! – потребовал мужчина.
Он готов был поверить, что Изора видела мать в объятиях чужого мужчины, иначе откуда эта конвульсивная дрожь и страдальческое выражение лица?
–
– Вам нужно пойти, отец, – выговорила, наконец, девушка. – Но только без ружья. Ружья не надо! Отец, ваш сын вернулся, мой брат… Арман! Это его, несчастного, мама прячет в вашей хижине! У него такое лицо… Он теперь не похож на человека!
Новость сбила фермера с ног. Со звериным рыком он отшвырнул ружье и через мгновение уже бежал по тропинке, раскинув руки и испуская короткие возгласы, от которых у Изоры замирало сердце.
Нетвердой походкой девушка подошла к двуколке. Она гладила лошадь, а в голове звенели два ужасных слова – «гель касе»[40]. Так называли солдат, которые вернулись с фронта обезображенными.
– Арман… Нет, это невозможно! – прошептала Изора, вспоминая, каким был брат в день мобилизации – красивый парень со светло-карими глазами и чуть насмешливой улыбкой, чьи светло-каштановые кудри только что обрил поселковый парикмахер.
Следом за этой картинкой возникла другая, от которой замирало сердце и к горлу подкатывала тошнота. Не лицо, а какое-то месиво – носа нет, всюду шишки и впадины, и только один глаз остался цел… Еле передвигаясь от внезапной слабости, она взобралась на сиденье, сжалась в комок и горько разрыдалась, все еще не желая верить в то, что видела.
«Сейчас я проснусь в доме у Маро, – пыталась успокоиться Изора. – Отец не приезжал за мной, и я не заглядывала в окно хижины! Будет утро, я выпью горячего кофе с булкой…»
Она хотела забыть о реальности, но достаточно было открыть глаза, чтобы различить мельчайшие детали в отделке коляски, а чуть дальше – темные стволы деревьев. Первое, что почувствовала Изора, – сочувствие к брату. Затем на смену пришла бесконечная жалость ко всем солдатам, которые умерли, защищая родину, и к тем, кто вернулся домой с непоправимо искалеченными телами и душами.
Жером Маро был одним из них. Впервые Изора осознала, как велико его несчастье. «Я могу любоваться розовым рассветом, цветами и лошадьми, галопом несущимися по лугу; я имею возможность читать, смотреть на огонь в очаге, ведь он такой красивый, – причем настолько часто, как захочу. А он, такой молодой, живет в темноте. И Арман, наш бедный Арман! А бедная Женевьева, которая все еще ждет, до сих пор любит… Какой ужас!»
В то же самое время на расстоянии двух сотен метров Арман Мийе, запинаясь от волнения, говорил отцу:
– Папа, никто не должен знать! Ни одна живая душа не должна меня видеть! Поклянись, что никому не расскажешь, или я повешусь!
Когда фермер бурей ворвался в хижину, Люсьена вскрикнула от испуга, а узнав супруга, окончательно сникла. Все ее усилия пошли прахом – она намеревалась держать сына вдали от окружающего мира на протяжении многих месяцев…
– Боже, только не это! – воскликнула она. – Прости меня, Арман! Я ничего ему не говорила.
– Арман? – выдохнул Бастьен при виде кошмарной маски, в которую превратилось лицо младшего сына.
Однако думал он недолго: не помня себя от радости, отец крепко обнял свое дитя, прижал к сердцу.
