Сегодня я звонил священнику — протоирею Александру, окормляющему несколько колоний и являющегося настоятелем одного из Елецких храмов, посвященному «Введению в храм Пресвятой Богородицы». Как и тот храм, который находился в Москве у Введенского (Немецкого) кладбища на Госпитальном валу, где неведомая рука остановила меня и не дала погибнуть нескольким десяткам молодых людей от «адской машины», которую я должен был привести в действие — один килограмм пластиковой взрывчатки, обвешанной поражающими элементами. Кто-то неведомый не только удержал, но и воочию, в затуманенном сознании, показал бездонную пропасть, в которую я лечу. Наверное это день стал днём, когда я не просто в очередной раз задумался, но «уцепился» за край пропасти и начал «карабкаться» вверх, или хотя бы, для начала, остановил падение.
Казалось, что накладная борода, парик, старые «шмотки», бледное лицо и старые очки — уже не бутафория, скрывающая меня невдалеке от места взрыва, на совсем чужой могиле, откуда было удобно, да и безопасно наблюдать и инициировать устройство, а мои настоящие внешние приметы — будто я состарился и собирался умирать сам. Такое впечатление, что сам я, сделай это, вот-вот отправился бы на тот свет.
Этот ли день или день вынесения вердикта присяжными заседателями на втором суде, с объявлением снисхождения, что исключало высшую меру, то есть пожизненное заключение, считать вторым днём рождения — не знаю, поверить ли в то, что я стал другим, или вернулся в своё прежнее состояние, во время службы в армии — не знаю, хотя, по словам протоирея Глеба Ка-ляды: «Мы приговариваем к смерти одного человека, а казним уже совсем другого, но с той же фамилией». Какой выбор я сделаю при ситуации, когда что-то будет угрожать моей семье, её жизни — не знаю. Думаю, что если платой за её безопасность и благополучие станет моя жизнь, не задумываясь, отдам, предпочтя её окончание новому криминалу.
Я не был очень верующим человеком, но стал после того дня на кладбище вдумчиво приближаться к этому пути, и всё происходящее со мной говорит о правильно сделанном тогда на погосте выборе. Сегодня, пока ещё младенцем на этой дороге, прихожу в церковь и стараюсь сделать хоть какие-нибудь шаги, понимая: единственное, что могу — стараться и просить. Лишь сейчас, слушая отца Александра, я понимал, что остановило меня тогда — какой-то неописуемый страх, по его словам, Страх Божий. И именно он есть одна из многих причин, возможно, самая главная, так как не поддаётся ни описанию, ни противодействию, и нет, на сегодняшний день, даже мысли о преодолении его: «Перед тем, как что-либо предпринять, мы боимся, ибо нарушаем, боимся ответственности перед Ним — значит Он есть, и это страх очень древний». И, как известно, подтверждением тому слова не только Библии и Евангелие, но и более близких по времени людей, имевших большой вес в современной истории: «Голая правда в том, что страх — основа подчинения» (У. Черчилль).
Разговор с протоиреем, борющимся за души наши, за каждого из нас, которого я тайно считаю своим духовным отцом, состоялся для выяснения лишь одного вопроса — нужна ли книга и писать ли её? Батюшка, с присущей ему уверенностью и твёрдостью в голосе, нисколько не раздумывая, благословил с настоянием, что написанное в ней не должно быть бахвальством, но покаянием. Ну что же, продолжим с Богом.
