-- Ничего, -- сказал он Улле, -- я уверен, ты еще станешь прекрасным аскаром и везде побываешь.
-- Я мечтаю об этом, -- ответил Улла. Острон опрокинул содержимое пиалы в себя.
После этого он ничего не помнил.
***
-- Просыпайся, Острон, сын Мавала, иначе я вылью на тебя ушат воды!
Никакого ответа.
Она в полном негодовании выбежала из комнаты. Внизу, в зале, сидел Сунгай; увидев девушку, он улыбнулся ей.
-- Еще спит?
-- Я этому прохвосту сейчас!.. -- выпалила Сафир, распахнув дверь на кухню пинком. -- Что он себе думает вообще!
-- По крайней мере, он потушил трактир, -- вполголоса пробормотал джейфар и покачал головой. -- Так же легко, как и поджег его. Мне кажется, Халик будет не в восторге, впрочем.
Сафир выбежала обратно, таща ведро с водой. Она взбежала по лестнице на второй этаж, ворвалась в спальню к Острону и с размаху вылила воду.
-- Просыпайся, пьянь несчастная!
Только тогда ему удалось продрать глаза; отчего-то было холодно и мокро, и какая-то птица презрительно ухала неподалеку. Острон схватился за ятаган, по-прежнему сунутый в ножны за поясом, а потом обнаружил, что это сова Сунгая кричит, глядя на него сверху вниз со своего излюбленного насеста, а рядом стоит Сафир, уперев кулаки в бока.
-- Проснулся все-таки, -- сердито сказала она. Пустое ведро уже стояло у ее ног.
-- Сафир, -- пробормотал Острон. В голове что-то гудело, и он даже проверил: нет ли трещины на затылке. -- Ч-что вчера было?
-- Это я тебя должна спрашивать, что вчера было! И что этот забулдыга делает у нас в зале!
-- Кто?..
-- Какой-то кудрявый, с барбетом! Спит себе на полу у двери! Разбудить его еще труднее, чем тебя! Что вообще вы с Абу устроили?
Перед ним наконец-то забрезжил свет воспоминаний. Воспоминания были достаточно обрывочные; дым коромыслом, хохочущие люди, Ниаматулла тренькает на барбете, -- ага.
-- Это Ниаматулла, -- сказал Острон. -- Который с барбетом. Он аскар. Или только еще собирается им стать. Я не понял.
-- Да какая разница, кто он? Я хочу, чтобы он убрался!
-- С-сейчас, я...
Ниаматулла тренькает на барбете, о чем-то громко спорят Дагман и Абу, но понять, о чем, он не в состоянии.
-- Какого ляда я должен твою работу делать? -- орет Дагман, размахивая руками. Платок на его голове растрепался, хвост тоже.
-- А то твой самбук прямо потонет, если возьмет лишнего груза в пару кантаров циркония?
-- Пару кантаров? Пару кантаров?! Ничего я для тебя возить не буду, Абу, пошел ты в Хафиру! ...И вообще, я чрезвычайно занят, помогаю людей перевозить на северный берег...
-- Как будто для лекаря Хисы ты не возишь травки между делом!
-- Э-это совсем другое!..
Дальнейший их спор окончательно для него потерялся.
Острон кое-как поднялся; до него наконец дошло, что Сафир действительно попросту вылила на него ведро воды. Она сердито притопывала ногой, ожидая, когда он встанет.
-- Ступай, ступай, -- сказала она, когда Острон направился к двери. -- И поговори с Халиком! Я уверена, он тебя по головке не погладит, ты знаешь, что ты вчера натворил?
-- Что? -- обернулся Острон.
-- Поджег трактир!
-- ...Ой. А его потушили?
Лицо Сафир немного смягчилось.
-- Ты сам же его и потушил, -- вздохнула она. -- Во имя Мубаррада, Острон, не вздумай больше так пить. Никогда, ясно тебе?
-- Никогда, -- Острон поднял руки. -- Обещаю.
Под негромкий смех Сунгая ему еле удалось добудиться Ниаматуллы; кудрявый аскар наконец открыл глаза.
-- А, -- пробормотал он. -- Я тебя помню. Ты Одаренный Мубаррада!
-- Да, да, -- уныло ответил ему Острон, -- а теперь вставай. И я еще должен сходить в "Морскую деву" и хотя бы извиниться перед ее хозяином.
-- Стариком Максудом? -- спросил Улла. -- Ладно, пошли.
-- Ты со мной?
-- Ну да... я как бы у него там работаю... иногда.
Вдвоем они вышли на улицу, где горячо жарило дневное солнце; Острон сообразил, что не знает дороги, -- попросту не помнит, -- но на его счастье, Ниаматулла уверенно направился вперед.
"Морской деве" прошлой ночью действительно пришлось пережить небольшой пожар: пламя охватило ее снаружи, карабкаясь по глиняным стенам, будто и вовсе не нуждалось в горючем. Здание, впрочем, от этого ничуть не пострадало, глина лишь стала крепче, ну а что касается копоти, то кабак и до пожара был не слишком белым. В общем, единственным, что напоминало о случившемся, была истлевшая вывеска, но хозяин трактира, жилистый крупный старик, уже вовсю распоряжался двумя парнями, которые натягивали новую.
-- Э-э, господин Максуд, -- позвал его Ниаматулла.
-- Я хотел извиниться перед тобой, господин Максуд, -- вторил ему Острон. Старик обернулся, и его брови поползли наверх.
-- За что, мальчик мой? -- он всплеснул руками и рассмеялся. -- Никто не пострадал, и мой кабак тоже, ей-богу!
-- Но... наверное, все очень напугались...
-- Ха-ха-ха, да этих пьянчуг ничто не пробирает, ты что! Зато теперь появился повод переименовать кабак, -- довольно сообщил Максуд. -- Гляньте-ка. Сюда с утра уже наведалась целая толпа, все выспрашивали, правда ли нас поджег сам Одаренный Мубаррада.
