Сам Фальер, впрочем, на представлении отсутствовал, недолго просидел и Леарза, которого мало интересовала судьба главных героев спектакля, обреченных на несчастную любовь; воспользовавшись тем, что большая часть зала погружена во мрак, он бесшумно выскользнул в коридор. Холодные глаза разведчиков посмотрели ему вслед, но его это теперь волновало меньше всего. Леарза направился знакомой уже дорогой и быстро настиг дверей кабинета, в котором, он знал, часто проводил время Наследник; тот и теперь сидел, будто о чем-то глубоко задумавшись, за своим письменным столом, но когда Леарза вошел без стука, поднял голову.
— Господин Леарза, — окликнул он. — Пьеса вам не понравилась?
— Актеры слишком очевидно боятся нас, — резковато ответил Леарза, остановился напротив Наследника и сложил руки на груди. У Фальера действительно были глаза, чем-то похожие на его собственные: такого же светло-серого оттенка, пусть неуловимо другой формы. — К тому же, я хотел спросить вас кое о чем, господин Фальер. Неужели вы всерьез думаете, что кеттерлианцы никогда не догадаются о настоящем положении дел на Анвине?
— …О чем вы? — осторожно уточнил тот.
— О бездушных. Вы и меня пытались обвести вокруг пальца, — сказал Леарза, нахмурившись. — Но я не совсем идиот. Эти люди страдают. Ваши аристократы живут в богатых огромных домах и проводят пышные балы, но бездушные замерзают и голодают в своих кварталах. Не думайте, будто способности вашего Тегаллиано остались от меня сокрытыми.
Фальер поднялся со своего места; он был высок, значительно выше ростом, нежели Леарза. Выражение его лица изменилось.
— Я понимаю, — наконец сказал Фальер. — Действительно, вы правы, возможно, с нашей стороны было ребячеством пытаться скрыть правду от вас. Но и вы должны понять, Леарза… это наше больное место, проблема, требующая решения, мы хорошо знаем об этом, только… как я уже говорил господину Квинну, это невозможно изменить в один день. Конечно, мне хотелось бы исправить ситуацию, но что я, один человек, могу сделать с этим?..
— Вы знаете будущее, — медленно произнес Леарза, не сводя с него взгляда. — Вы больше, чем просто один человек. И вы должны видеть, что изменить это все просто необходимо, иначе в грядущем вас ждут огромные трудности…
— Откуда вы знаете? — напряженно спросил Наследник.
— Это неважно сейчас. Вы видите будущее, Фальер, не отнекивайтесь, и что бы вы там ни видели, теперь вы не предпринимаете ничего! Но люди страдают! Разве это по-человечески, позволять тысячам людей страдать и умирать? Это больше похоже… на
— Это так, — тихо сказал он. — Но вы забываете о том, что я все же один. Я один — а их миллион. Вы знаете, несколько лет тому назад мой собственный брат едва не убил меня. Теперь, если я попытаюсь что-то решительно изменить, все эти изнеженные аристократы встанут против меня. Мои собственные советники считают, что все должно оставаться как и прежде. Я знаю: если я предприму более серьезные меры, начнется война, о которой меня так настойчиво предупреждает господин Квинн. И даже если он неправ, война — это все равно страшная вещь.
Леарза промолчал, но выражение его лица смягчилось. Голос Фальера звучал искренне; и Леарза поверил ему, — потому что хотелось верить.
— Я понимаю, — негромко произнес китаб, отворачиваясь. — Но все-таки мы не можем оставить это просто так. Я хочу помочь вам.
— Я был бы весьма благодарен вам, Леарза, но даже я не знаю, что делать, — грустно сказал Фальер. Тогда Леарза решительно сжал кулаки.
— Дайте мне больше свободы, господин Фальер. Я должен ближе познакомиться с этими людьми, узнать, чем они живут, что думают. Тогда, быть может, мне придет в голову что-нибудь. Все-таки я человек
Фальер будто с облегчением кивнул.
— Да, конечно, — ответил он. — Я даю вам полную волю, Леарза. Я очень надеюсь на вас.
Напряжение понемногу уходило; они еще говорили, но уже главный вопрос был решен, и Леарза, мягко улыбнувшись, сказал, что хотел бы взглянуть хотя б на конец пьесы, и они попрощались; руосец вышел, оставив Наследника в одиночестве.
Марино Фальер медленно подошел к черному провалу окна, и выражение его лица быстро менялось. От вежливой улыбки не осталось и следа; он был явственно взволнован, чуть дрожащими пальцами коснулся свинцового переплета рамы, потом вовсе прижался к холодному стеклу лбом.
«Он опасен, — подумал Фальер. — Это все похоже на танцы на лезвии ножа».
В знакомых ей с детства кварталах было в те дни очень неспокойно; казалось, она сидит на бочке с порохом, один щелчок зажигалки — и все взлетит к чертям. И она ровным счетом ничего не могла сделать! Люди вокруг нее только и говорили, что об инопланетянах, вертели листовки, рассматривали картинки; Нина не могла даже заикнуться о том, что, может быть, инопланетяне совсем не плохие, потому что понимала: если ее слова дойдут до управляющих, ей конец.
