Она плакала еще долго, она замерзла, но не обращала на холод внимания, а футболка у Леарзы промокла насквозь, да ему было не до того. Она плакала, будто хотела выплакать из себя что-то ужасно болезненное и тяжелое, а он держал ее так крепко, словно боялся, что она вот-вот рухнет в невидимую бездну.
— Прости меня, — много времени спустя хрипло прошептала Волтайр. — Прости…
— За что? — недоуменно спросил Леарза.
— Я поступила, как последняя дура, — призналась женщина. — Неразумно и эгоистично… а Бел знал и молчал, и только потакал мне… он всегда во всем мне потакал…
— О чем ты?
Новый взрыв слез.
— Мы с Белом перестали общаться за три года до того, как его отправили на Руос, — наконец собравшись с силами, рассказала она. — Все это время мы не виделись друг с другом. Бел терпеть не мог Боуэна Фаррелла, за которого я тринадцать лет тому назад вышла замуж. Бел уже давно был на Руосе, когда я родила своего первенца… но незадолго до того, как он вернулся оттуда, мой сын умер. Я буквально сбежала от Боуэна, не в силах выносить жизнь с ним, и помирилась с братом…
Леарза молчал, по-прежнему крепко обнимая ее.
— Он умирал у меня на руках, — всхлипнула Волтайр. — Я металась, как безумная, я хотела вызвать помощь, но Боуэн… мы чересчур медлили, он умер в дороге, когда мы были в больнице, уже оказалось поздно.
— Это ты меня прости, — безголосо сказал Леарза, до которого вдруг с ясностью дошло, как он сам, не зная, несколько дней назад причинил ей боль своим безжалостным вопросом.
Она будто не заметила, продолжала всхлипывать.
— Я понимаю, я вела себя, как истеричка, Боуэн не хотел никому вреда, он просто вел себя сообразно логике… Но я не могу удержаться и все равно ненавижу его, как будто он убийца… и… Леарза, я такая эгоистичная дура!.. Я… упросила Бела забрать тебя к нам, потому что в глубине души думала, что ты сможешь частично заменить мне моего ребенка…
Ее голос окончательно упал, скатился в шепот; Леарза смутно понимал, что для нее это было мучительное и постыдное признание. Но внутри у него все дрожало в такт ее слезам, и он лишь крепче прижал ее к себе, принялся целовать в пушистые волосы на затылке.
— Если бы я мог… — пробормотал он. — Я бы с радостью, только чтобы ты не плакала, Волтайр… наверное, я и так по вашим меркам гожусь тебе в сыновья, и такой же глупый, как ребенок, я… во имя Хубала… а, черт возьми, что я говорю… я так люблю тебя, Волтайр, сердце разрывается смотреть на твои слезы!..
Она замолчала. В груди у него затрепетало смущение: поддавшись чувствам, Леарза открыл ей свой самый главный секрет, в последние недели заставлявший его носиться по крышам и орать в облака. И тут еще Волтайр мягко отстранилась от него, подняла голову. Лицо у нее было покрасневшее и мокрое, а глаза пронзительно блестели под опухшими веками.
— Ты не ребенок, — тихо возразила женщина; ее тонкие мокрые пальцы осторожно тронули его скулу. — Ты… не такой, как мы, это верно… но я думаю, может, на самом деле ты… очень сильный. Кто из нас смог бы жить, улыбаясь, после такого?..
— Я могу улыбаться, — ответил он, борясь с трепетом, — потому что рядом есть ты.
Волтайр улыбнулась. Это была до чудного нежная улыбка, чуть дрожащая, все еще на грани слез; Леарза засмотрелся на нее и замешкался, только неловко замер, когда ее мокрые губы коснулись его.
Потом уж он справился с собой, и то не сразу, сначала боялся и пошевелиться, наконец привлек ее к себе, отчего они окончательно потеряли равновесие и шлепнулись в траву.
В северном полушарии окончательно вступила в свои права осень. Яблони в саду усадьбы Морвейнов закутались в золото, потом в багрянец, потом начали терять свои роскошные наряды; все чаще по ночам шли дожди, и небо оставалось серым в течение целого дня.
И тем не менее это были безумно яркие дни для Леарзы; весь мир пел, танцевал и с радостью принимал его, бывшего чужака, в свое лоно. Во снах ему виделись лишь облака и яблоки. Он шел по улицам кеттерлианских городов, улыбаясь во весь рот, и люди улыбались ему в ответ. Пару ночей подряд он устраивал просто фантастические фейерверки в саду Морвейнов, а бывшая лаборатория отца Бела и Волтайр понемногу превратилась в пиротехническую; приехавший навестить руосца Корвин обнаружил, что тот сидит в своей лаборатории, обложившись разнообразными пробирками, колбами и слитками металлов, и копается в планшете, где у него было великое множество найденных в сети учебников.
— На Руосе я чувствовал себя так, будто выпил всю воду на свете, — возбужденно рассказывал он Волтайр, размахивая руками, — будто все знания моих предков были уже у меня в голове, и мне оставалось только идти вперед и открывать новое! И тут вдруг я обнаружил, что мне еще столько всего нужно узнать и выучить, на три человеческих жизни хватит, и надо все это быстренько освоить, чтобы снова оказаться на грани неизведанного!
Волтайр улыбалась ему в ответ и время от времени принималась расчесывать его лохматые волосы, отросшие почти до плеча.
Леарза не замечал, что Бел Морвейн становится все мрачнее и мрачнее.
