Лимеренция полностью

Он останавливается у двуспальной кровати и вытаскивает моего плюшевого льва из-под смятого одеяла.

— Ну, это мило, — поддразнивает он.

Румянец поднимается вверх по моей шее.

— У меня он с детства.

Он гладит льва по загрубевшей от возраста гриве и говорит:

— Я вижу, поездка в Лайонсвуд была мечтой всей моей жизни.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что-то вроде этого.

— Довольно амбициозно для девушки из маленького городка Алабамы, не правда ли?

Мои глаза сужаются.

— Я не уверена, что Мобиль можно назвать маленьким городом.

Он пожимает плечами, а затем смотрит на меня.

— Знаешь, что я нахожу в тебе очень интересным, Поппи?

В моей голове уже звучат тревожные звоночки, но я пытаюсь направить в нужное русло как можно больше невозмутимой уверенности.

— Что?

Он опускает льва на землю и уделяет мне все свое внимание.

— Из тысяч детей, которые сдавали тест SSAT, пытаясь поступить в стипендиальную программу Лайонсвуда — или любой другой частной школы, на самом деле — у тебя был самый высокий балл из всех.

Камень оседает у меня в животе.

Он не может знать. Он никак не может знать.

Я прочищаю горло.

— Вообще-то, у меня был второй по величине балл.

Он одаривает меня кривой улыбкой, в которой нет ни унции раскаяния.

— Ну, теперь самый высокий.

Я не удостаиваю это ответом.

— Несмотря ни на что, — продолжает он, — Тысячи детей. Ты превзошла их всех в тестировании. По каждому отдельному предмету.

Даже когда мое беспокойство стремительно растет, я стою на своем.

— Я не могу сказать, есть ли в конце этого вопрос или комплимент.

— Я просто нахожу это странным, вот и все, — говорит он. — Судя по результатам тестов, ты вундеркинд. Возможно, гений. И все же ты довольно плохо училась с тех пор, как поступила в Лайонсвуд. Посредственная троечница.

Его глаза впились в мои, и на краткий миг я забеспокоилась, что если открою рот, то выдам все свои секреты.

Это, мягко говоря, выбивает из колеи.

Но я напоминаю себе, что он ничего не знает — не может — и улыбаюсь так, словно я в шаге от того, чтобы у меня началась стрессовая сыпь.

— Ну, ты же знаешь, что они говорят. С баллом «C» тоже получают ученые степени.

И оценки «C» также поставили меня на грань потери всей моей стипендии.

Его взгляд задерживается на секунду слишком долго, чтобы я поверила, что убедила его, но я закончила с академическим допросом.

— Я думала, ты пришел сюда посмотреть на мои работы. — Я указываю подбородком на альбом для рисования, лежащий на моем столе.

Он поднимает руки вверх, сдаваясь.

— Ты не можешь винить меня за то, что я пытаюсь удовлетворить другие аспекты своего любопытства. В этом весь сегодняшний вечер, не так ли?

— Ну, у меня тоже есть к тебе вопросы, — парирую я.

— Продолжай, — отвечает он. — Ты можешь ознакомиться с моей успеваемостью.

— Я не думаю, что это считается тщательной проверкой, если все оценки «отлично».

— И одна четверка с плюсом, — поправляет он меня, — На втором курсе. В викторине о «Грозовом перевале». Однако в свою защиту могу сказать, что профессор Смит каждый раз усыпляет меня.

Я почти смеюсь — почти, прежде чем понимаю, что он делает это снова. Использует свою улыбку, свое обаяние, чтобы обезоружить меня.

И это работает.

Он не похож на убийцу, когда стоит в другом конце комнаты и обменивается со мной колкостями.

Но это так, говорю я себе.

И я не могу терять бдительность, особенно если собираюсь вынудить его признаться.

Змея в траве остается змеей в траве, какой бы красивой ни была ее чешуя.

— Вот, — говорю я ему, хватая свой альбом для рисования и практически пихая его ему в руки. — Все мои рисунки здесь. — Я знаю, Адриан чувствует перемену в моем поведении, но он не произносит ни слова, листая первую страницу.

Большинство моих набросков подписаны и датированы — привычка, вбитая в меня мисс Хэнсон, так что Адриан сможет сказать, что я начала создавать этот блокнот на первом курсе.

Он не дает никаких комментариев, что заставляет меня чувствовать себя все более и более неловко с каждым новым наброском, на который он натыкается. Он даже не смотрит на меня, но я чувствую себя так, словно это я выставлена напоказ, приоткрытая, чтобы он мог увидеть, из чего я сделана.

Уязвимость. Вот на что это похоже прямо сейчас.

Когда я не уверена, что смогу больше выдерживать тишину, я бормочу:

— Для протокола, я никогда не говорила, что мое искусство хорошее.

Его глаза не отрываются от страницы.

— Ты права. Ты не хороша.

У меня сводит живот.

По логике вещей, я знаю, что должна занести мнение Адриана в список вещей, которые не имеют значения, но комментарий все равно задевает.

— Ну, ты тот, кто так сильно хотел увидеть мои работы. Если у тебя были большие ожидания, это твоя вина.

— Ты не хорошая, — повторяет он и, наконец, поднимает на меня взгляд, на его лице медленно расплывается улыбка. — Ты невероятна.

У меня вырывается неглубокий вздох.

— Что?

Он переворачивает страницу.