«Весной 1956 года готовилось расширенное заседание Международного комитета славистов в Москве, – пишет Вяч. Вс. Иванов. – Через два года предполагалось созвать в Москве IV Международный съезд славистов, и заседание намечалось как одна из предваряющих его встреч. Во главе всех этих мероприятий стоял академик В.В. Виноградов139, тогда очень влиятельный. Он добился того, что в Москву – сперва на заседание комитета, а потом и на съезд – должны были приехать все самые видные слависты мира; как мы узнали теперь из публикаций архивных материалов, ему пришлось писать особое письмо с обоснованием необходимости разрешить Якобсону приехать в Москву. Мы с волнением ждали предстоящего приезда Якобсона – фигуры для нас легендарной. Мы чуть не наизусть знали его ранние работы, на них себя воспитывали. В официальной советской печати о нем было понаписано много дурного. Но сейчас ситуация менялась стремительно»140.
Якобсон действительно приехал – и на заседание Международного комитета славистов, и потом на съезд.
Это был первый послевоенный международный съезд славистов. Любопытно, что III съезда как такового не было: сначала он должен был состояться в Белграде в 1939 году, но из-за начала Второй мировой войны этого не случилось; потом, уже после войны, в 1948 году, его планировали провести в Москве, но снова не провели – на этот раз из-за разрыва отношений между СССР и Югославией. Очевидно, чтобы прервать дурную последовательность, следующий состоявшийся после второго международный съезд славистов получил номер четыре.
«Мое поколение пришло в науку после войны, – вспоминал академик О.Н. Трубачев, – и московский IV Международный съезд славистов 1958 года был нашим первым съездом. Его отличали массовость, богатство новых инициатив и участие живых классиков науки: Фасмер (Германия), Кипарский (Финляндия), Мазон, Вайян (Франция), А. Белич (Югославия), Гавранек (Чехословакия), Лер-Сплавинский (Польша), Р. Якобсон (СССР, Чехословакия, США), Стендер-Петерсен (Дания), Виноградов (СССР). Классики скоро ушли, оставив нашей науке преемственность»141.
«Таким широким по представительству не был ни один из предшествующих славистических конгрессов»142, – писал академик В.В. Виноградов, бывший тогда председателем Международного комитета славистов.
Съезд прошел с 1 по 12 сентября 1958 года. Ему придавали большое значение, Ленинградский монетный двор даже выпустил памятную медаль «IV Международный съезд славистов» – странным тиражом в 743 экземпляра. Возможно, таково было ожидаемое количество участников.
Абсолютной новостью было появление в программе секции машинного перевода.
«Летом 1958 года, – пишет Ревзин, – В.Ю. Розенцвейг рассказал мне, что ему как председателю Объединения по машинному переводу поручено сделать доклад на IV Международном съезде славистов о состоянии машинного перевода в СССР. Подоплека дела, как выяснилось, в том, что американцы вдруг представили доклад о машинном переводе, и наши решили не ударить лицом в грязь. Кандидатуру В.Ю. выдвинули, кажется, Вяч. Вс. и Владимир Андреевич».
Доклад Розенцвейга на съезде назывался «Работы по машинному переводу с иностранных языков на русский и с русского на иностранные в Советском Союзе»143.
«Якобсона я увидел там в первый раз, – продолжает Ревзин. – Почему-то я представлял его себе очень красивым, стройным и очень американцем, и поэтому на первом заседании, где он, как мне казалось, должен был присутствовать, увидев подходящего под это описание мужчину, сразу же поверил, что это Роман Якобсон. Оказалось, что это был Ив. Леков144. А Якобсон был маленьким, стареньким, хромающим человеком со странным взглядом, смотрящим поверх собеседника, очень старавшимся в тот приезд со всеми ладить. Но я не успел разочароваться в нем, потому что скоро состоялся его доклад, перенесенный из-за огромного скопления народа в большой зал нового здания МГУ и впервые раскрывший мне огромное личное обаяние этого человека.
Он не только говорил языком, которым сейчас говорят лишь актеры, и не только блестяще владел всеми выразительными возможностями этого вновь богатого и гибкого русского языка, – он, кроме всего, был поэтом, заставлявшим видеть за словами глубинный смысл, недоступный при чтении. А между тем это был текст, который и при простом чтении был бы очень новым и содержательным.
Я был совершенно покорен».
«Во время конгресса, – рассказывает дальше Вяч. Вс. Иванов, – была устроена встреча с Якобсоном молодежи, занятой лингвистикой и близкими к ней вещами. Это происходило в помещении Института иностранных языков, где тогда работало Объединение машинного перевода. Якобсон сделал доклад о своем понимании метаязыка в связи с переводом. Мне он потом говорил, что против этих его идей очень резко выступает Хомский. После доклада выступали наши молодые лингвисты и логики. На присутствовавших участников конгресса они произвели самое сильное впечатление. Говорили, что такой способной молодежи нет нигде в мире.
