Официальным началом работы можно считать 1 мая 1959 года – как дату зачисления в Лабораторию машинного перевода (ЛМП) первого лаборанта.
Нина Николаевна Леонтьева и стала этим первым зачисленным в Лабораторию сотрудником – лаборантом.
– Нину рекомендовал Мельчук, – рассказывает Жолковский, – в качестве человека без научных претензий, но который все сделает, на которого можно положиться. Но она стала заниматься всем, чем мы занимались, и постепенно выросла в признанного специалиста.
– К осени 1959 года сформировался весь первый состав «виртуальной» ЛМП, – вспоминает Леонтьева, – перешел из преподавателей Юрий Семенович Мартемьянов, закончили МГУ и были приглашены на работу в ЛМП Алик Жолковский и Юра Щеглов, а еще через год Костя Эрастов. Начал выходить сборник «Машинный перевод и прикладная лингвистика».
Сам Розенцвейг, возглавлявший Лабораторию, как пишет В.А. Успенский, «не занимал в ней никакой ставки».
«Начало этого периода, связанного с Лабораторией машинного перевода, – рассказывает Жолковский, – в первый же день ознаменовалось выделением мне особого рабочего места – письменного стола с выдвижными ящиками и принадлежностями для письма: пачкой бумаги, карандашом, ластиком и шариковой ручкой. Помню радостное ощущение собственной профессиональной ценности, вызванное этими атрибутами признания со стороны административно-хозяйственной части Института.
Их символичность станет понятной, если учесть, что к ним более или менее сводилась материальная база Лаборатории. В ответ на просьбы иностранных визитеров показать компьютеры, пышно именовавшиеся электронно-вычислительными машинами (ЭВМ), наш шеф В.Ю. Розенцвейг молча закатывал глаза к небу, позволяя догадываться, что на такое рассекречивание отечественной электроники высшие инстанции не пойдут. Ознакомившись в ходе срочной ликвидации своей кибернетической безграмотности с понятием “машины Тьюринга”[25], мы острили, что работаем именно на этом идеальном устройстве. Единственным реальным автоматом, с которым мне (как-никак, старшему инженеру Лаборатории – другой должности для меня в штатном расписании не нашли) приходилось иметь дело, долгое время оставалась выданная администрацией авторучка»151.
На то, чтобы стать местом притяжения основных лингвистических сил Москвы, Лаборатории машинного перевода даже не понадобилось времени: она просто явилась физическим воплощением – для нее выделили одну комнату! – уже привычных Объединения по вопросам машинного перевода и Проблемной группы по экспериментальной и прикладной лингвистике. Как писал Мельчук, «вокруг роились друзья и союзники: Иванов, Успенский и Падучева, Кулагина, Арсентьева и Шиханович, Мельчук и Иорданская, Апресян, Гладкий152 и Дрейзин…»
– К расширенному составу ЛМП можно отнести практически всех преподавателей Отделения машинного перевода, – уточняет Леонтьева. – Это сам руководитель Отделения машинного перевода Розенцвейг, Ревзин, Шайкевич, Шиханович, Гаврилова, Дорофеев, Сухотин и др., а также многие члены Объединения по машинному переводу: в первую очередь, Вяч. Вс. Иванов, Мельчук, Апресян, В.А. Успенский и др. Все они принимали участие в обсуждении рабочих планов ЛМП, определяли состав сборника по машинному переводу и прикладной лингвистике, составляли учебные планы открывающегося Отделения машинного перевода и вообще формировали научную политику новой дисциплины.
– С Апресяном, – говорит Жолковский, – мы познакомились в 1959-м или в самом начале 1960 года. К нам в Лабораторию зашел молодой преподаватель этого института и представился: «Я – человек, ищущий в семантике». Мы познакомились и в дальнейшем соавторствовали.
Еще был Юрий Семенович Мартемьянов. Он старше нас. Он был уже кандидат наук по французским делам. И мы все вместе должны были разрабатывать семантический машинный перевод. У Мартемьянова были свои абсолютно оригинальные идеи о том, как это делать.
– Первое, что в нем поражало, – необыкновенная яркость личности, – вспоминает о Мартемьянове Ю.Д. Апресян. – У него было много друзей, но он ни к кому никогда не примыкал и не входил ни в какие группировки. Это был человек с собственной орбитой, и только по этой орбите он мог двигаться.
Слушать Юру было удовольствием, потому что эрудиция у него сплеталась с умной, немного ироничной оценкой153.
«Невысокого роста, молчаливый, старшинства своего Юра никак не обнаруживал, – писал Жолковский, – и за весь наш долгий совместный опыт я не припомню ни одной хотя бы маленькой размолвки (а ссориться я умею, да и времена бывали разные). Напрашивающегося слова “скромный” употребить, однако, не хочется (разве что в смысле “в быту скромен”, как писалось в характеристиках для поездки за границу), потому что Юра был честолюбив, убежден в своей научной миссии и этого не скрывал.
Как многие тогда, он разработал собственный вариант Теории Всего. В моем пародийном справочнике
