Гордость настигла нас в большой, просторной зале — в обществе жукомыслей, стайкой круживших над ней, она грозным секачом вышагивала, не боясь испачкать дорогой ковер. Большие копыта, мокрый пятачок, здоровенные клыки и глаза — глаза, наполненные кровью. Мы здесь чужаки, проговорила Трюка. Устало проговорила, а я ничего не ответила. Мне было трудно говорить после бега, хотелось хоть немного отдохнуть. Что делают с непрошенными гостями?
— Их выкидывают? — c надеждой поинтересовалась я. Взгляд единорожки был красноречивей всего остального. Как можно быть такой наивной?
Нас поглотят, говорил этот взгляд. Поглотят, растворят, сделают частью этого дома. И тогда мы вновь станем Лексой. Вернемся в лоно семьи — только уже никогда не будем живыми. Может ли существовать боров, которого съели на обед?
Меня терзало любопытство. Треклятое, за которое я ругала себя не раз и не два, любопытство, из-за которого мы и оказались в этой передряге — мне хотелось притронуться к каждой увиденной мной диковинке. Словно маленький бес в этот момент вселялся в меня и спрашивал — ну как можно не засмотреться? Ну как можно не потрогать? Как можно пройти мимо? И я соглашалась. Никак невозможно.
Трюка вытаскивала меня — с усердием обреченного ангела-хранителя. На её мордочке — лошадиной и, казалось бы, не умеющий выражать чувства, вдруг поселилось выражение обреченности последней стадии. Словно она теперь всю жизнь только и будет делать, что вытаскивать меня из подобных передряг.
Любовь переливалась всеми цветами радуги. Я поняла, что это любовь, как только увидела. Можно ли нарисовать любовь? Наверно, нельзя. Её нельзя даже описать — нечто бесформенное, состоящее из образов — налепленных и чужеродных. Она одновременно была красивой и ужасной. Словно большой некто заранее определил, какие проявления дружбы и симпатии стоит отнести к любви и слепил их воедино.
Это не любовь, потом поясняла мне Трюка. Это не любовь, это только собирательный образ. А что же тогда любовь, поинтересовалась я. Ответа не последовало, потому что у Трюки сбивалось дыхание.
Мы отдыхали совсем недолго. Цинизм черной кляксой выполз прямо перед нами, посмотрел в нашу сторону маслянистым отростком-щупальцем, заинтересовался. Рука помимо моей воле потянулась к ней, я сделала шаг вперед. Меня вновь отдернули назад, приводя в чувство. Позже Трюка скажет мне, что моё любопытство здесь — вынужденное. Что это морок, наваждение и не больше. И именно по этой причине я бы никогда не смогла выжить здесь в одиночку. Именно поэтому единорожка говорила мне, что никогда и ни при каких условиях нельзя оставаться в голове писателя после того, как он проснулся.
Я ощущала себя дурочкой. Да почему только ощущала, я ей и была. Маленькая девчонка, гордо вышагивающая в окружении взрослых и заливающаяся слезами, стоит только взрослым куда-нибудь исчезнуть. Жалкая, никчемная, ни на что неспособная соплюха, натворившая делов…
Цинизм оставлял за собой след испорченного. Стулья кривились, обращаясь в трухлявые пеньки, портреты на стенах — там, где попадали капли, меняли свой облик. Со стен на нас уже глядели не властный профиль короля-бородоча, а лохматый разбойник с кривой ухмылкой.
Цинизм тебя изменит — Трюка не упускала возможности рассказать, что со мной было бы, попади я к той или иной твари в лапы. Мне показалось, что она получает от этого извращенное удовольствие, но через некоторое время поняла, что ошибалась. Трюка не наслаждается, не смакует, не получает удовольствия, а просто констатирует факт. Словно работник у станка — можно ли наслаждаться мучениями деревяшки, оказавшейся под резцом?
Меня обтесывали, меня просвещали, меня учили. Можно подумать, что однажды бы Трюка так и так привела меня сюда с собой, чтобы показать, что тут происходит. Рано или поздно мне бы пришлось остаться в голове Лексы, не успев выйти. А сейчас ещё и случай подвернулся.
Виновница наших злоключений явила себя в обеденном зале. Златоволосая девочка, вид которой невольно заставлял меня вспомнить о Аюсте, часто и невинно моргала глазами. С пустым выражением на лице, она смотрела на нас, как на двух нелюбимых кукол. И выбросить жалко, и играть противно, а в остальном — полное безразличие.
О, кто бы только знал, сколько коварства таит в себе безразличие!