А он небольшой, сказала я себе. Обычного роста, но ниже меня. Всего на чуть-чуть. Волнение сменилось растерянностью, удивлением, подозрением. Уж кого-кого, а увидеть здесь писателя…
Вот сейчас, говорила я самой себе, вот прямо сейчас, ещё минутку, и он улыбнется, заморгает глазами и скажет — а вот и я. И это будет так естественно, что позабуду обо всем. Он смотрел на меня изучающее, словно оценивал, а я терялась под этим взглядом. В его руках был хлыст — точно такой же, как у меня.
Белый Лис… Белый Лис, Белый Лис… Кого звать на помощь? И нужно ли звать? Язык прилип к нёбу и не торопился подчиняться. Потом, хозяйка, будто бы говорил он, всё потом. И заливаться соловьём будешь и вопить что есть мочи — сколько влезет, но потом.
Лекса кивнул, соглашаясь с ним — потом. И взмахнул бичом.
Стрела, пуля, молния — я не могла подобрать подходящий эпитет для вдруг озверевшего Лексы. Для вдруг исказившегося до неузнаваемости писателя, бросившегося на меня в атаку, как на самого заклятого врага. Хлыст щелкал, находил свою цель, оставляя на моём теле страшные ожоги, заставляя вздрагивать, заставляя падать, подчиняться чужой воле. А она была, она шептала — прямо мне в ухо и на разные голоса. Не сопротивляйся, говорили они, не вздумай даже поднять свой бич и ударить в отместку. Я и не думала — даже в страшном сне я не могла ударить писателя. Сплю, всего лишь сплю, да сплю же!
Нееет, протяжно шептали мне, не спишь, не притворяйся. Ты на изнанке, на выворотке, перед тобой — иная сторона писателя. Злая, желчная, пошлая. Как там говорила Трюка? Человек, что марионетка — дергай за ниточки негатива и однажды обратишь праведника в закоренелого преступника. Может быть сейчас передо мной были они, эти самые ниточки?
Хлыст обвился вокруг моих ног, едва я только поднялась после предыдущего падения — и вновь заставил рухнуть. Лежать, говорила молчаливая, самодовольная ухмылка Лексы. Лежи и знай своё место — у моих ног. В ноздри пробивался противный кислый запах пота и мочи, чужих испражнений. Меня душил аромат покорности и подчинения — своих собственных.
Кричи, умолял кто-то внутри меня, кричи и зови на помощь. Трюку, Крока, Шурша — хоть кого-нибудь, не лежи же как… как кукла.
— Хочешь сказку? — спросил у меня бич, щелкнув рядом, на этот раз не коснувшись тела. Я отпрянула — инстинктивно, попятилась на карачках. Писатель медленно шествовал за мной — как погонщик за послушным скотом.
— Жила-была куколка. Ей однажды рассказали красивую сказку о том, что она не просто кусок пластмассы, а что она нечто больше. И нечто больше ей, почему-то, послышалось как «жизнь». Она вдруг решила, что настоящая, что если она думает, если улавливает оттенки чужих чувств — это даёт ей право быть равной чуть ли не самим людям. Глупо.
Змея кнута обвилась вокруг моей ноги, свилась клубком, не желая отпускать — и потащила за собой. Я попыталась развязать стянувшиеся путы — тщетно. Лекса тащил меня без особых усилий, словно и не замечая моего веса. Словно ребенок везет игрушечную машинку на веревочке.
Это не голос писателя, не может быть, нет, это не он. Лекса остановился и стал подтаскивать меня к себе поближе. Страх, до этого момента уснувший, вновь воспрял духом и набрался сил, впился своими клыками в мою душу, заставив яростно и отчаянно взвыть.
Мне хотелось бежать. Я вырывалась, извивалась коброй, царапала черноту тьмы ногтями, стараясь удержаться — хоть на сантиметр, хоть на миллиметр, лишь бы не ближе к нему.
— Иди ко мне, ты же всегда мечтала, чтобы он обнял тебя. Чтобы заключил в свои объятия, чтобы одарил ворохом поцелуев. Он будет нежен с тобой, обещаю.
Нет, не хочу, это не Лекса, кто-то другой в его обличии…
Холодные пальцы — короткие, пухлые, совсем не мужские скользнули под штаны, желая мерзким червем протиснуться под белье. Треснула под напором ткань майки, ветер-похабник лизнул кончики оголенных грудей.
Борись — голоса Трюки и Дианы звучали в унисон. Твоя одежда под изнанкой — это тоже ты, это твой покров, твоя защита, не дай никому и ничему проникнуть под неё.
— Твоя грудь всё такая же теплая, — на этот раз голос утратил былую страсть. Черная мохнатая лапка с едва пробивающимися коготками царапнула меня — воспоминание из далекого прошлого, словно это было тысячу лет назад. Здесь никто не должен проникнуть под твою одежду. Обнажишься — и ты в чужой власти. Моя защита — плащ и шляпа, Кроку защитой служит его кожный панцирь, ты же одета, как человек. Никто не должен…
Черныш не испытывал ни тени стыдливости. С Мари спадала одежда, а я помнила, как пылали щеки Лексы — от собственной стыдливости, от боязни наготы — своей и чужой. Чернышу было всё равно. Страх не имеет единого облика — казалось, Трюка в моей голове вот-вот наставительно поднимет копыто, — он приходил к тебе в самом ужасном из них. Лично для тебя.
Лично для меня.
Одежда лохмотьями сползала с меня, оседала в черноте драными лоскутами — чтобы через мгновение исчезнуть во мраке. Видимо, местное болото утягивало их, или принимало как подношение.
Борись же! Борись!
