Я оттолкнула его от себя. ПсевдоЛекса удивленно посмотрел на меня, погрозил пальчиком, улыбнулся — ядовито и страшно — и набросился на меня уже в облике огромной дикой кошки.
Сколько раз нам приходилось отбиваться от него? Сколько раз его бесчисленные войска подходили к самым границам замка, сколько раз они прорывались — и кто-то из нас троих — Трюка, Крок или я вовремя оказывались в подходящем месте. Тогда я чувствовала себя героиней. Героиней, способной если уж и не горы растолочь в труху, так уж точно противостоять аномалиям. Сейчас одна из них пришла ко мне, чтобы взять меня — грязно и грубо. Фальшивка, подделка писателя был обнажен. Некрасивая нагота полного, ожиревшего тела, возбужденное естество тупоконечным копьём смотрело в мою сторону. Лицо искажалось, словно маска сама норовила съехать с чужого лица. Когда Черныш вновь успел принять облик писателя, я не заметила.
Поздно, говорили его руки. Поздно отбиваться. Поздно сопротивляться, слишком поздно. Где твоя одежда? Где то, что защищало тебя — от меня? Он в самом деле был нежен — и в то же время груб. Массивный, большой, сильный — его ладони тисками сдавили мои запястья.
Тише, кто-то шептал мне, тише. Сейчас всё будет хорошо. Больно не будет, будет хорошо.
И мне было хорошо.
Он проникал в меня. То, что у людей по каким-то причинном зовётся любовью, здесь, на изнанке, в лимбе искры, звалось совершенно иначе. Названия этому я не знала, потому что как можно обозвать действие, когда ты — это уже не совсем ты, когда твоё сознание вмиг делиться на двое, а чужие мысли пьяным козлом лезут в огород твоего рассудка?
Топь под ногами разверзлась, словно сам мир искры не желал глядеть на творящееся непотребство. Топь утаскивала меня в себя, как и раньше. Только сейчас — требовательней. То, чего не сумела добиться Юма, с легкостью добился Страх.
А он ведь не поглощает меня, мне казалось, что я слышу собственные мысли. Он соединяется со мной, желая — забрать мои силы? Глупости, чем плоха Трюка? Чем плох Шурш, который вот уже который день валяется плюшевым носком и уязвим? Ешь, поглощай, захватывай — сколько искре угодно, так нет же!
Крик, столь долго копившийся внутри меня, наконец, прорвал дамбу молчания и тишины — и вырвался, пошёл гулять по застенкам извечной мерзлой темноты. Интересно, меня кто-нибудь услышит? Думаю, нет…
***
Было больно. Больно, неприятно, мерзко, а я ощущала, что сколько не вставай после этого под теплые струи душа — никогда не отмоюсь. От его прикосновений, от ощущения его — на себе. А он по прежнему был на мне. Обмяк зимней теплой курткой на груди и животе, охватил ноги, бедра, промежность. Я — муха в паутине чужих сомнений. А паук где-то рядом, паук сыт и не торопится, ждёт подходящего момента — или очередную жертву? Что, если он хочет использовать меня как приманку? Вот-вот из черноты проступят очертания волшебницы и она вступится за меня. Вступиться, чтобы отбить никчемную, глупую куклу у самого страха.
Мне было смешно до слез. Разразиться бы диким хохотом — прямо здесь, прямо сейчас. Это надо же, приговаривала я себе в который раз. Ведь это надо же оказаться такой наивной, такой доступной, такой… шлюхой.
Шлюха. Слово звенело у меня в ушах, не давало сосредоточиться, звучало без остановки. Шлююююю — жужжало назойливым комаром в одном ухе. Хаааа — молодецки усмехался его собрат в другом.
Зажмуриться? Попытаться уснуть? Спишь ли, куколка, спрашивала я себя — или он меня? Его слова — полные сладкого яда лились мне в уши. Успокаивающий, мужской баритон, от которого хотелось чувствовать себя маленькой девочкой — в руках сильного. Это был голос Лексы — Страх не посчитал зазорным позаимствовать не только его образ, но и имел наглость украсть голос. А помнишь, спрашивал он, помнишь его теплые большие, сильные руки? Помнишь, каким некрасивым он был перед зеркалом, как жалко он выглядел после своей первой внебрачной ночи? Ты помнишь?
Я не отвечала, а губы предательски шевелились, норовя высказать набегающие волнами мысли заговорщицким шепотом.
Страх любил меня, если называть словами людей. Любил как хотел, грубо и нежно, срываясь от варварского насилия к джентльменской ласке. Он низвергал меня в пучины сладостного томления, чтобы через мгновение втащить в мир, полный боли — на удивление приятной. Я боялась и дрожала от страха — в чужих цепких и холодных объятиях. И мне было страшно, мерзко, противно — от самой себя. Мне нравилось то, что он делает со мной, нравилась каждая секунда, каждый миг — и стоило ему только прерваться, как всё тело отзывалось блудливым томлением. Что скажет Трюка, когда узнает? Что скажет Диана, Крок, Лекса? Я ощущала их осуждающие взгляды на себе прямо сейчас — для осуждения слов не надо. Но Трюка мне этого никогда не простит, а наша дружба, фундамент которой складывался в ссорах и неожиданном примирении, столь шаткий и хрупкий, рухнет до основания.
