— Как долго… как… долго! — казалось, Оно никогда не устанет повторять одну и ту же фразу. Воздев руки к небесам, он исторгал из себя всё больше самого себя. Мир спешил обновляться. Спешил разодеться в новые цвета — безумные, некрасивые, яркие. Словно кто-то сумел обратить цыганскую юбку в целый мир.
Я чувствовала, как нити искры ускользают из моих рук. Буря над нашей головой иссякла, разошлась облаками, оставив после себя лишь жалкое воспоминание.
Трюка приподнялась, помотав головой из стороны в сторону. Слипшаяся грива упрямо лезла ей в глаза, искра текла изо рта, ушей и носа. Избитая, раздавленная, она напомнила меня саму сменяя, когда голубая волшебница решила оставить меня в рушащемся доме. Сейчас подожмет ноги, свернётся в позе эмбриона и будет ждать собственной смерти?
Трюка растаяла. Не умерла, как Крок, осев безжизненной тушкой — медленно испарилась. Словно ветер слизал её языком.
На меня набросились сзади — тысячи маленьких жуков, с острыми жвалами торопились испробовать меня на вкус. Нахальные, они стремились залезть мне прямо в рот, щелкали клешнями прямо перед глазами, по рукам противно перебирали их крошечные лапки.
Я завизжала — завизжала от неистового страха не просто умереть. А навсегда потонуть в этой массе. Шелест крошечных крыльев что-то нашептывал мне на непонятном языке, просил не торопится, остаться — ведь будет так весело!
Уходить — прямо сейчас, точно так же, как Трюка! В голове сразу же всплыл недавно опробованный прием, которому научил меня Черныш. Собрать искру из других источников, если не хватает своей собственной и свершить — выход из этого мира. Искры не было. Нечто поглощало её в колоссальных количествах, всасывая в себя, словно гигантский пылесос. Захотелось вдруг ухмыльнуться — после всего того, что я натворила это вполне достойная и заслуженная плата.
Сопротивляться? Зачем? Я умру так, или иначе, разве что могу издохнуть замученной кошкой, или просто рухнувшей от отчаянья куклой. Пальцы заскребли по плитам — больно не было, было, разве что, обидно.
Не хочу умирать.
Сколько раз я уже говорила эту фразу? Припомнить бы, да что-то не припоминается.
Не хочу умирать.
Под рукой оказалось что-то круглое. Наверно, каменная крошка. Идеально гладкая, круглая каменная крошка.
Жуки буйствовали предчувствуя скорый пир. Я почуяла на себе взгляд чуждого мне существа — безмерно могучего и невероятно сильного существа. Зачем ему вся эта искра, если он мог стереть и меня, и Крока, и Трюку одним мановением пальца? Что за чудовищные двери могли сдержать — его? Нечто наслаждался моей предсмертной агонией. Скоро, трещало у меня в ушах, скоро твоя искра будет моей. Сладкая. Жирная, сочная, яркая…
Шарик оказался не один — их было много, целая вязь, цепочка…
Цепочка? Я в тот же миг вспомнила вязь кошмаров, что держал в своих лапах Крок. Энергия, прогундосил в моей голове голос покойного Черныша. Наверно, он бы сейчас ухмыльнулся.
Мне захотелось улыбнуться нежданному спасению.
Не хочу умирать, шепнула я и раздавила один из шаров, растерев его меж пальцами. И меня заботливо, словно маленького ребенка, укутала мгла.
Ночь была полна белыми халатами медиков, угрюмой серостью милиции, каких-то до безумного улыбчивых служителей похоронных агентств. Трезвонил телефон, не замолкая, словно получившие страшную весть не сумели поверить в неё сразу, и желали переспросить — не ошибка ли это?
Не ошибка.
Я ждала, что явятся ОНОшники, прилетят на своих чудо-машинах, с чудо-оружием, во главе с Черной Курткой. Наверно, он тоже какое-нибудь «чудо. Хотелось вздохнуть. ОНОшники не приехали и не посчитали нужным — у человека случился самый обычный инфаркт, убивший быстро и без затей. Страшный диагноз, которого никто не ждал.
Лекса в ужасе смотрел на свои руки, не в силах осознать случившееся. Смотрел на свои руки — правящий словом, в реальности он оказался бессилен. Вязь слов и стиль текста никак не могли помочь ему — ни успокоиться, ни исправить случившегося.
Темная ночь, страшная ночь, холодная ночь. Мне захотелось поёжиться. Сколько уже времени прошло с того момента? Два дня, может быть, три? Наверно, всё же три.
Подоконник высотного дома встретил меня грязью, смятой пивной банкой, противным запахом дешевых сигарет. Смятый и брошенный, сиротливо лежал вонючий «бычок». Хотелось поддеть его ногой и сбросить вниз.
Там, внизу, на улице десятки людей собрались перед автобусом. Большим, пузатым, вместительным, раззявившим свою пасть. Гроб и два стула. Рыдает, не скрывая ни своих слез, ни своих чувств Мари. Кто ей эта женщина? Мать человека, которого она любит? А может ли чужая мать быть столь же близкой, как своя собственная?
