Я кивнула головой. Пыталась, конечно же. Ещё вчера я осмелилась влезть Лексе в голову и узреть то чудовище, что теперь правит им. Меня встретило безумство красок. Прежний мир — богатый, насыщенный, но упорядоченный, напоминал теперь старую комнату, в которой долго время складывали разный хлам. А потом в ней разбушевалась локальная буря, раскидав всё и вся в творческом беспорядке. Деревья не росли — торчали из земли, изгибая стволы под неестественными углами. Реки — богатые, теперь благоухали розами, молоком и, почему-то, кровью. Помню, как коснулась белой воды, чтобы через мгновенье ощутить липкую вязь крови. Я никогда не видела кровь вживую, но почему-то сразу поняла, что именно такой-то она и должна быть.
Замка не была. Великая идея, до этого терзаемая странными ритуалами Трюки, теперь была свободна — вот только совсем в ином обличье. Трудно уловимая, непонятная, она обращала весь мир в подобие сюрреалистичной картины. Звонкий смех, то и дело раздававшийся над моей головой, заставлял дрожать. То, что когда-то было Лексой, превращалось в совершенно иного человека, да чего уж там — превратилось.
— Видишь ли, маленькая, мир так устроен, что создать в нём что-то новое, оригинальное, а уж тем более живое, можно лишь в том случае, если обладаешь… иным взглядом на мир.
Твой Лекса немножечко дурачок. А может, и не немножечко — истинный смысл слов Дианы начал доходить до меня только сейчас.
— Они безумны от рождения. Ты ведь не знаешь, что творческие люди могут не просто сгореть, когда их искра выгорит. Они могут выгореть иначе — сойти с ума. Помнишь, ты спрашивала, для чего мы нужны? Всё просто, куколка. Мы сдерживаем безумие большее, позволяя малому властвовать в уме творца. Те, кто нас лишен, борются иначе. Наркотики, распутство, алкоголь — они ищут спасение во всем, в чём только могут. Уходят в пространные культы, становятся религиозными фанатиками, фриками, просто сумасшедшими. Без нас этот мир обречен терять звездочек раньше, чем они смогут создать что-то воистину великое. Нашему писателю не повезло. Он носитель искры — самой большой, какую я только видела.
— Трюка, а… что ты пыталась сделать? Тот ритуал…
Мне вспомнились на миг её слова — глупая кукла, зачем? Ты бы никогда не знала нужды и голода, всегда была бы обласкана искрой и вниманием! — к чему она это говорила?
— А ты ещё не поняла? Мы провоцируем Безумие, хотя и боремся с ним. Парадокс, неправда ли? Порождаем то, с чем боремся. Мальчишка разговаривает с плюшевыми игрушками и куклами — тебе не кажется это странным? Любой психиатр удавится от зависти, чтобы заполучить в свои руки такой экземпляр. А самое главное — Лексу это нисколько не удивляет, он в своём безумии купается, он им наслаждается, проблемы в нём топит. С тобой-то он явно заговорил не от большого ума, а лишь от одиночества. От осознания, что и в этот раз, возможно, Мари не поддастся его напору.
Трюка смолкла, посмотрела вниз. Мне показалось, что ей хочется смачно плюнуть. В вышивке её глаз — незатейливой и машинной, отражался умирающий, каркающий мир. Будь счастлив, кричал он, заходясь в приступе кашле. Будь счастлив, живи, сри, жри, спи, всё! Больше тебе ничего не надо! Искра — ложь, попытка творить всего лишь аномалия. Звездочки — мутанты, кои рано или поздно сгорят сами, освободив этот мир… освободив этот мир.
— Бороться с безумием — задача, сравнимая по сложности с непорочным зачатием. Это часть его, куколка. Часть самого Лексы, одна из стен, несущая, между прочим, из-за которой он может жить и творить. Лиши художника возможности рисовать — и он зачахнет. Лиши мать любви к сыну, которой она только и жила последние годы и она умрёт. Безумие нельзя убить, нельзя побороть или искоренить. Его можно удержать. В плену, как это сделал Крок.
Мне вдруг стало грустно. Я вспомнила, как умер старик — и мне стало мерзко от самой себя. Захотелось поежиться от холодного ветра…
— Лекса был… особенным мальчишкой. Ведь за что-то же полюбил его Крок. Ведь за что-то же полюбила его я. Ведь за что-то, верно?
За что-то… я попыталась вспомнить хоть что-нибудь, что связывало меня с Лексой теплыми чувствами. В голову то и дело, назойливо лезли воспоминания о ненастоящем дне вместе с ним. Неловкие движение, неумелые поцелуи, некрасивые ласки. Ты не Мари, читалось тогда в его глазах. Ты не Мари…
Я не Мари. За что я люблю тебя, писатель? Я порылась в глубинах собственной памяти. За… за… за что любят люди вообще?
За что-то, словно решив помочь мне, подсказала Трюка.
— Мари бесплодна, — зачем-то добавила единорожка. Я уставилась на неё в недоумении — какое это имело отношение к делу? — Ребенок, куколка. Лекса до безумия хотел девочку. Дочь. Он не знает о недуге Мари, но примет её любой. Не в этом суть. Ребенок, отцовская любовь, забота, желание быть хорошим отцом должны были остановить безумие.
— Шторм искры… тогда над головой — шторм искры, это ведь был…
— Ребенок. Великая идея должна была стать источником искры. Сделать невозможное, возможным — и пусть весь мир плачет. Я… если бы я смогла… я бы… ребенок. Им должна была стать я.
