– Легко сказать, – он вытаскивал солому из темных волос, а потом сел рядом со мной, обхватив колени, и задумчиво уставился в небольшое окошко, в которое пробивался луч солнца. – Я продолжаю вспоминать его лицо, как он смотрел на меня с домотканых дорожек, – послушник сжал губы. – У него были карие глаза. Я все время вижу эти карие глаза, Матвей! Они остекленели и отражали только смерть. В тот вечер я бил и бил его и не мог успокоиться, пока не превратил его лицо в кровавое месиво. Мне все время кажется, что я до сих пор вижу кровь на своих руках. М
– Он был подонком, Владимир, и заслужил смерть. Он не должен был подкрадываться к твоей сестре, пока никто не видит и не слышит, и тем более приставать к ней. Ты отомстил за то, что он сделал с ней. Вот и все.
– Да, он не должен был трогать Виту, затыкать ей рот, задирать юбку и прочее. Но никто не имеет права забирать жизнь у другого человека. Не зря это одна из главных заповедей – не убий! Совершив убийство, человек может сойти с ума. Когда я откинулся, монастырь стал единственным пристанищем для моей страдающей души. И все это из-за того, что я не смог справиться со своей слабостью – с алкоголем. Лукавый не спит, он действует тонко и незаметно, будто бы предлагая что-то ценное, приятное, а итог один – он обманет все равно, а человек, отступивший от Бога, будет мучиться. Вита из-за меня до сих пор не может прийти в себя: она пугливая, раздражительная, мучается бессонницей, не любит приходить в дом к матери. Вся обстановка напоминает ей о произошедшем. Хотя прошло уже десять лет. Она занимается с психологом. Но по-настоящему ей помогает утешиться отец Серафим. Именно он рекомендовал сестре общаться с лошадьми, с собаками, разговаривать с ними и обнимать. Тогда ей и пришла мысль – организовать ферму. Рядом с животными Вита стала более спокойной, иногда даже веселой. Нашла свое место. И кроме того, приносит пользу людям: предлагает деревенским рабочие места, учится готовить сыры.
– Владимир! – снова позвал отец Илия.
– Идем-идем!
Внизу лежала огромная куча сена. Владимир разбежался и бухнулся в пахучее мягкое месиво с высоты. Он посмеивался, пока пытался оттуда выбраться, перебирая руками и ногами, как в бассейне, а мне стало не по себе. Вспомнился тот злополучный вечер на яхте. Кажется, теперь и у меня появились страхи. После несчастного случая начал бояться любых падений и высоты. В этом мы с его сестрой были схожи: наши души были травмированы, только вот Вита боялась немного другого – прикосновений – и стремилась к одиночеству. Мне стала понятна ее резкость и подозрительность.
После утренней службы и завтрака мы поехали в Абалак. Деревянный храм остался ждать внутренних отделочных работ, которые начнутся после уборочных. С нами возвращались несколько трудников, чтобы помогать в сборе урожая.
Пристально наблюдая за Владимиром в микроавтобусе, я пытался понять, как кто-то вроде него вообще может быть убийцей. За несколько месяцев, что я жил в Сибири, он стал для меня олицетворением доброты и человечности. Все оступаются. Я не считал его виноватым.
– Что? Песню переключить? – он сидел рядом со мной и, почувствовав на себе мой взгляд, снял с меня наушники.
Я взглянул на трудников: они дремали на сиденьях, свесив головы и покачиваясь на кочках.
– Я не согласен с тем, что ты виноват! Это он напал на твою сестру!
– Прекрати. Я не рассчитал силу, потому что был пьян. – Отмахнулся он от меня. – Агрессия захватила меня, и я уже не владел собой. Убийство произошло из-за того, что бурлило в моей душе: мысли порождают поступки. И вот к чему это привело. Если бы я изначально поборол в себе эту страсть, все было бы по-другому. Понимаешь? А теперь все. Остается только каяться. Я самому себе напоминаю почерневшую, закопченную доску. Ее нужно как следует промыть, расчистить, снимая слой за слоем старую потемневшую олифу, многочисленные позднейшие наслоения и записи, пока в конце концов не проступит Лик, не воссияет Свет, не проявится Образ. Не успокоюсь, пока не отмою свою душу… Монастырь мне в этом здорово помогает. Только здесь я чувствую себя лучше.
Владимир еще долго рассуждал о том, что покаяние – это долгий и трудный процесс. Я же думал о Виталине. Мне было жаль ее, и я решил выбросить белый флаг – быть с ней помягче.
Путь с пасеки до мужского монастыря не занял много времени. Очень скоро впереди замаячил огромный синий купол Знаменского собора. Когда Владимир вытащил меня из машины, усадил в кресло и подвез к решетчатым воротам. Я увидел, что недалеко от них меня ждали.
Их было двое. Рослые, широкоплечие мужчины в классических костюмах стояли возле черного роскошного минивэна дорогой китайской марки. Приблизившись к ним, я узнал каждого. Это были люди из личной охраны моего отца.
– Матвей Вадимович, добрый день, – один из них шагнул ко мне ближе, и я попросил Владимира остановиться.
– Добрый. В чем дело?
– Мы прибыли сюда по поручению вашего отца.
– И что за поручение? – хмыкнул я.
– Он просил привезти вас обратно в Москву.