– М-да! – Владимир закинул руки за голову, развалился на старом, скрипучем стуле и улыбнулся. – Как по мне, уж лучше быть голодранцем и свободно бегать по двору с ватагой друзей… – он взглянул на меня. – И тебе не сказали, что его купили для тебя?
– Конечно, нет. Все это выглядело так естественно! Я чувствовал себя интересным человеком, с которым наконец-то подружился мальчик не из-за денег. Но все это был обман, который однажды лопнул, как мыльный пузырь. Ярик столько мне потом наговорил! Оказывается, ему было со мной совсем не весело. Я ему не нравился! – мои зубы сжались от злости. – С тех пор я и начал относится к людям потребительски. Я начал думать: «А что, если все, кто меня окружал, были куплены для меня?». И не было ни одного искреннего человека рядом. Я не знал кому верить. Мне всегда было очень одиноко. Вокруг было полно людей, но я был все равно один.
Владимир задумчиво смотрел на сверкающие искрами головешки. Терпкий запах догорающих веток смешивался со сладким ароматом чая на смородиновом листе с медом из обугленного чайника.
– Твой отец не учел, что невозможно вырасти без того, чтобы кто-нибудь тебя не ударил, не толкнул, не обидел. Эту болючую «прививку» обычно получают в детстве, чтобы выработался иммунитет к трудностям. Ты должен был испытать на себе не только любовь, но и чужую агрессию. Иначе никак…
Огонь затухал, угли еще тлели.
– Пойдем спать?
– Идем.
Владимир полил немного воды на красные угли. Они зашкворчали и зафыркали. На поляне стало темно.
***
Две недели, что мы были в скиту на пасеке, трудники вместе с монахами занимались заливкой фундамента и постройкой сруба. Они сидели в свободных рубахах верхом на бревнах и, поблескивая топорами, рубили углы. Приятно пахло смолой и свежим деревом. Я, может быть, и хотел бы им помочь, было любопытно поучаствовать в необычном для меня деле, но не мог. Поэтому то читал псалтырь, то по привычке слушал аудиокниги по экономике или подкасты о финансах – только для чего? Зачем? Сам не знал.
«Если я решил поменять свою жизнь, почему до сих пор следую советам отца и изучаю только экономику? Сам он всегда говорил, что чтение – это способ инвестировать в себя, узнать что-то полезное. Отец читал исключительно новости, и только в тех сферах, которые затрагивали деятельность его бизнеса, а еще профессиональную литературу, биографии успешных людей, книги, посвященные личностному росту. Он читал для того, чтобы самосовершенствоваться, так он видел больше возможностей для финансового роста. Для него художественной литературы просто не существовало», – думал я, глядя, как Владимир пилит доски возле сруба. – «Теперь батя больше не интересовался моей жизнью… Почему бы не послушать „Остров сокровищ“, томик которого он когда-то вырвал из моих рук и унес в свою комнату? Жаль только здесь не ловит интернет. Но когда вернёмся в Абалак, обязательно попрошу Владимира загрузить аудиокнигу в телефон!».
Солнце поднялось высоко. На небе неподвижно встали облака, очень похожие на спящих белых баранов из Липовки. Владимир распрямился, вытер татуированным запястьем лоб и посмотрел на меня. Молчаливым движением подбородка он спрашивал, все ли у меня в порядке, я кивнул, дав понять, что все хорошо. Послушник тоже кивнул и унес доски внутрь сруба.
Они работали довольно слаженно, с утра и до позднего вечера, прерываясь только на короткий обед и на службы. Вокруг слышались разговоры, что через неделю строители уже будут заниматься устройством кровли и покрывать ее лемехом. Недалеко от будущего деревянного храма на земле выгрузили золотые маковки куполов. И хотя работы еще предстояло много, отец Илия сказал, что отпустит многих совсем скоро: близилось время сбора урожая. На многочисленных полях тоже требовались сильные руки, потому что за монастырем было закреплено несколько гектаров пахотных земель, где выращивали не только пшеницу и овес, но и картошку, свеклу, морковь и фацелию для пчел.
– Внутреннее убранство можно будет делать с меньшим количеством людей, – говорил нам за ужином скитоначальник, отец Илия. – Главное, чтобы крыша была, когда начнутся дожди и закружит снег.
Мне уже не терпелось уехать отсюда. Чего-то мне здесь не хватало. Может быть, того, что со мной никто не пререкался? Местные говорили мягко и кротко, еле слышно. Даже когда я разговаривал в своей привычной высокомерной манере, в ответ лишь молча кивали и не одергивали. На их фоне я и сам начал замечать свою грубость. Однажды Владимир записал нашу вечернюю беседу за ужином на диктофон и дал мне послушать на следующий день, пока они занимались строительством. «Неужели я и вправду так мерзко разговариваю?» – думал я, глядя, как послушник покрывает бревенчатые свежие стены с сучками и разводами смолистых слоев пахучим противогнилостным раствором. Было, о чем задуматься.
Однажды вечером, накануне отъезда в Абалак, когда в золотых маковках на крыше храма заиграли лучи заходящего солнца, произошло совершенно удивительное событие. Точнее, мне открылась одна тайна.