Веря, что могущество разума беспредельно, Эмили Дикинсон с готовностью, даже с покорностью принимала тесные рамки своей жизни. Она знала, сколь они условны. Безграничной и первозданной для нее была сама радость бытия. И эта радость переполняет многие ее стихи, даже обретает какую-то странную гармонию с накапливавшейся в душе болью. Она ценила это необычное соседство:
Стихи ее обретают необыкновенную метафизическую силу. Она как бы тягается с самим Всевышним, пытается определить сущность вещей, даже давать им названия. У нее много зачинов типа: «Ликованье — это…», «Отчаянье — это…» Зачастую тот мир, который она исследует, — это сфера человеческой психики. Людей она знала лучше, чем географические реалии. Знала — и сторонилась их.
Не относилось это лишь к друзьям. Эмили Дикинсон умела быть хорошим другом, хотя чаще переписывалась с друзьями, чем виделась с ними. У нее часто просили совета — ближние ценили мудрость этой удалившейся от света женщины. Годы затворничества она проводила не в праздности. Она была убеждена: цель ее жизни — записывать таящуюся внутри нее поэзию, быть первооткрывателем тайн природы, тайн мироздания. Она провидела:
Наверное, загадочным существом была для друзей эта невысокая хрупкая женщина, которая вела свободное и полное упоения существование в своем воображаемом мире, присутствуя также и в мире реальном. В метафизических ее стихах порой звучит грустная нота — как будто благие собеседники не допустили ее до себя в той мере, в которой ей бы хотелось. Лучший контакт с ними — с природой и миром — получался, когда Эмили оставалась дома, наедине с собой, доверившись своему воображению. О ее склонностях лучше всего говорят портреты тех, кого она считала единомышленниками. На стене ее комнаты висели следующие изображения: английская поэтесса Элизабет Баррет Браунинг, чья затворническая жизнь была так похожа на жизнь самой Эмили, преподобный Чарльз Уодсворт, друг и наставник, которого она любила до конца своих дней, хотя они и не виделись много лет, Сэмюэл Боулз, редактор газеты «Спрингфилд Рипабликен», эмоциональный и остроумный человек, привнесший дыхание бурлящей жизни в застывший мир поэтессы, лоцман ее в многообразии современных ей философских течений, ближайший друг поэтессы вплоть до 1878 года — года его смерти, и, наконец, Отис Лорд, еще один давний друг, юрист — Эмили одно время была тайно им увлечена, а в конце жизни даже намеревалась с ним обручиться (ей тогда было всего 54!), но эти планы разрушила трагическая гибель судьи Лорда в 1884 году.
Боулз любил стихи Эмили Дикинсон и очень хотел кое-что опубликовать. Первая — газетная — публикация была анонимной. Так хотела сама поэтесса. Она не хотела открывать людям свой внутренний мир. Но однажды — в 1862 году — Эмили Дикинсон все-таки сделала попытку выйти из своего «подполья». Этому способствовал случай: известный писатель и публицист Томас Уэнтворт Хиггинсон обратился через выходившую в Новой Англии газету к молодым американцам с призывом смелее присылать свои рукописи в редакции журналов: быть может, где-то в американской глубинке есть еще не открытые таланты и осталось лишь найти их, вдохновить на творческие поиски и предоставить затем страницы литературных изданий?
Под влиянием минутного порыва Эмили Дикинсон послала Хиггинсону четыре стихотворения (ныне признанные шедевры американской и мировой лирики) и письмо — странное, без знаков препинания, которые заменяли тире, написанное отрывочными фразами: богатство ассоциаций проявлялось и здесь, поэтессе трудно было подолгу рассуждать об одном. В конце письма Эмили Дикинсон спрашивала, «есть ли в стихах жизнь».
