– Фунтик, ты ел час назад. Хочешь, как у меня, фигуру? Сереженька, садитесь куда удобнее.
За обедом была рассказана история Лииного деда, одного из самых блестящих студентов юридического факультета МГУ, который ни дня не работал в приобретенной профессии.
– Мы, Сережа, учились изо всех сил. Время-то какое было! Только война кончилась, и все мирное, с войной не связанное, хотелось делать как можно больше, как можно лучше. Строить, гулять, учиться, дружить, танцевать. Да и молодые были. Мне иногда кажется, теперь и молодые, простите, Сереженька, не так молоды, как тогда. Похоже на старческое ворчание, вероятно, глупость, но так чувствую. А Валька – прирожденный ученый, умница, в науку рвался, как в бой. Из всей группы у него одного был красный диплом, и вместе с двумя другими мальчишками его рекомендовали в аспирантуру.
У Галины Савельевны перехватило дыхание. За окном пробежал детский смех, и к городскому гулу прибавилось хлопанье птичьих крыльев.
– Мы, которые не с красным дипломом, уже работали. Валька тоже подрабатывал – машины грузил на хлебозаводе. И учился в аспирантуре, причем и там был в числе лучших. Уже сдал два кандидатских экзамена, уже в университетском, – не помню, как это называлось: «сборнике»? «альманахе»? – такие книжки, которые никто не читает, – статью Валькину напечатали. И вдруг случилось…
Позвонили в дверь. Под впечатлением рассказа и от неожиданности бабушка побледнела и с испугом поглядела на Тагерта. Фунт бросился к двери, пытаясь лаять.
– Кого принесла нелегкая? Лийка в институте, Катя с Герой раньше восьми никак не должны.
Пришла соседка, низенькая женщина лет пятидесяти с круглыми удивленными глазами.
– Галиночка Савельевна, ой, простите, не знала, что гости у вас. Не помешаю? – Женщина внимательно осмотрела Тагерта.
Оказалось, в магазин у Водного стадиона привезли австралийскую говядину, не надо ли взять и на долю Дарских?
– Не надо, Геля, спасибо, не в этот раз, милая.
Когда наконец соседка удалилась, бабушка, вытирая посуду, со смехом сказала:
– Геля решила, что ко мне явился кавалер.
– Правильно решила. Галина Савельевна, что же дальше было?
– Да. Была зима пятьдесят третьего года. Еще никто не знал, конечно, что случится в марте, все же думали, что Усатый будет жить вечно. У Валентина день рождения пятого января. И вот собралась у него в комнатенке – он жил в коммуналке на Башиловке – честна́я компания: наши ребята из группы, два его товарища-фронтовика с подругами и какой-то его новый приятель из аспирантуры. Еды мало совсем, выпивка тоже символическая – в основном разговоры, танцы под граммофон да песни под гитару. Борька Раудштейн – запевала. Меня тогда с ними не было, мы с братом в Киев ездили к маме на Новый год. Остались бы – неизвестно еще, как сложилась бы жизнь. Сидят, в общем, веселятся. И вот надо было Борьке спеть эти частушки. Откуда он их взял, у кого слышал, бог его знает.
Голос бабушки задрожал. Очевидно, историю эту она рассказывала много раз, но всякий раз словно надеялась, что сюжет сам собой повернет к лучшему. Теперь волновался и Сергей Генрихович.
– Ну спел он эти частушки… Притом никто Борьке не подпевал, никто особо не смеялся. Но какое время – вы себе представить не можете.
– Что же там за частушки такие?
– Сейчас. Погодите. Одну я помню. Валька рассказал.
И Галина Савельевна принялась декламировать, старательно избегая выразительности:
Бабушка посмотрела на Тагерта. Казалось, по его лицу она оценивает опасность припомненных слов.
– Между прочим, в нашей компании тогда вольнодумцев не было, не то что потом. Мимо эти частушки прошли, без особого впечатления. Даже Борька Раудштейн, который накликал, тоже не из каких-то там убеждений. Рассмешить хотел. Хотя, кажется, что тут смешного?
– Вот знаете, Галина Савельевна, много таких случаев слышал. Анекдот, частушка, опечатка в газете. И все говорят: не виноват, невинная шалость, нелепая ошибка. А мне всегда не хватало историй: когда же кто-нибудь поднимется против этого режима по-настоящему. Все сплошь невинные овечки да барашки. И ни разу не слышал. Только про одного. Один нашелся виноватый – Осип Мандельштам. Без дома, без оружия, без сторонников. Поэт, хлюпик. Остальные – все верные партийцы, преданные ленинцы, поклонники палачей. Но простите, я вас оборвал на самом важном.
– Ох, Сережа, сегодня легко быть смелым, легко требовать от нас подвигов и разочаровываться.
– Но у вас были подвиги. Вы же прошли через войну.
– Дай бог, чтобы ваше поколение оказалось смелее нашего. Нет, вру. Дай бог, чтобы не было причин ни для каких подвигов.
– Что же было дальше?
