– Ничего. Ничего не было. Три недели прошло, уже и думать все позабыли про тот вечер. И вдруг объявляют на факультете собрание. Тема: об антипартийной вылазке группы аспирантов. Вале вручают официальную бумагу под роспись, вроде повестки, мол, обязуюсь явиться. Тот ничего не понимает, и в голову не пришло, что о нем речь. Так, дескать, положено. И вот в назначенный срок приходит. Уже сидит комсомольское бюро, профком, завкафедрами, декан факультета. Оказывается, группа аспирантов, которые совершили вылазку, – Валентин Дарский и антисоветские элементы из околоуниверситетской среды. Того, второго аспиранта, что на дне рождения гулял со всеми, в аудитории нет. Видимо, он и стукнул. Больше вроде некому…
То и дело звонил телефон, кто-то звал Галину Савельевну под окном, заходил почтальон. Прерываясь на звонки и объяснения, кто звонил и чем известен, бабушка продолжала рассказ. Собрание было построено на обвинениях, которые могли бы поразить любого здравомыслящего человека. Тот факт, что Валентин Дарский услышал – не по своей воле – антисоветскую частушку, был подан как спланированная акция молодых ученых, которые предали государство и народ, доверившие им служение советской юриспруденции. Видимо, чтобы не ставить в совсем уж неудобное положение профессуру, собрание поручили вести юристу-второкурснику, секретарю комсомольского бюро. Галина Савельевна не помнит, как его фамилия, обычный паренек с татарскими глазами. Спокойный такой. И паренек себя показал – не теряя спокойствия. Он топил без пяти минут кандидата наук, фронтовика, имевшего боевые награды и ранения, как бессловесного кутенка. Валентин пытался сказать, что не был инициатором этой глупой, но безвредной выходки.
– Что с того, что не ты ее сочинил, не ты исполнил. – Почему-то мальчишка сразу решил обращаться с обвиняемым запанибрата. – Если на фронте к нам на позиции пробирался немецкий шпион, наши офицеры тоже должны были сказать, что это не они подкладывают взрывчатку и отравляют колодцы? Или все же обезвредить врага?
Юноша говорил так уверенно и напористо, такие чеканил формулы, что ученые мужи молчали, как загипнотизированные, говорила бабушка. Кто-то из аспирантов вякнул, что Дарский воевал и имеет заслуги перед отечеством. На это комсомольский вожак возразил: мол, для заслуженного человека такой антипартийный и антинародный поступок вдвойне непростителен.
– Бореньку арестовали на другой день. Заметьте, это конец января пятьдесят третьего года. А Валентина выгнали из аспирантуры, из партии и тоже могли посадить, но тут как раз случился март. Усатый отдал черту душу, уж не знаю, кто из них больше черт. Так вот и вышло, что у Вальки ничего по-настоящему страшного не случилось.
– То есть это как? – воскликнул Тагерт. – А волчий билет? Он же, по вашим словам, прирожденный ученый, юрист, в этом его призвание! Его судьбы лишили – это разве не страшно?
– Смотря по сравнению с чем. По тогдашним меркам – легко отделался. Повезло.
Помолчали. Тагерт думал: только бы никто сейчас не звонил ни в дверь, ни по телефону. Сейчас требовалась тишина.
– Часто думаю, особенно после Валиной смерти: уже через пять-шесть лет он мог восстановиться в аспирантуре. Гордый был, не хотел оказаться среди тех, кто его гнал или не помешал гонителям. И говорить про это не хотел, даже со мной. Я-то адвокатом всю жизнь отработала. Веру он потерял, что ли.
– Во что? В право?
– Да в людей, в юристов конкретно, в право. А мне не говорил, чтобы своей судьбой мою не сбивать. Все-таки он был взрослее, да и любил меня.
За окнами потемнело: похоже, невидимое из окна небо затянуло тучами. Бабушка зажгла верхний свет, и Тагерт заторопился уходить. В подарок он получил фотокарточку, где Лии шесть лет, но у нее тот самый строптиво-вопросительный взгляд, который Тагерт так хорошо знал и любил.
Надвигалась гроза, бугристый мрак загромоздил провисшее небо, но на обратном пути забитые зеленью дворы казались светлее, чем днем. И только перед сном Тагерт подумал: интересно, что стало с тем комсомольцем-второкурсником, который вел собрание, сломавшее жизнь Лииного деда? А еще интересно, что и Лию, и ее мать в свое время отправили учиться именно на юридический.
В июле Николая Гогнадзе приказом ректора перевели на дневное отделение, правда, опять на первый курс: программы дневников и вечерников не совпадали. Что сыграло здесь решающую роль, сказать трудно. Может, участие Николая в художественной самодеятельности, может, визит в ректорат Бит-Ялома-старшего. Одно понятно наверняка: едва ли к этим причинам можно отнести смену фамилии и результаты летней сессии.
